home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава вторая

Подробно и крайне уныло

– Непосредственно после… пробуждения? – понятливо подхватил Баланчук. – Что там могло быть… Поскольку до Аннинска было ближе, какая-то треть пути, туда наши герои и отправились. Ну, разумеется, переполох случился страшный, в приливе пресловутого административного восторга уездная полиция и местные жандармы бросились на дорогу – что было пустым делом, понятно, кто бы их там ждал? – и устроили обыск на железнодорожном вокзале – что было уже далеко не пустым делом, вот только запоздалым. Ибо нападавшие давным-давно, надо полагать, поместились на один из проходящих поездов: их в обоих направлениях с утра проследовало семь. Золото – вещь тяжелая, но компактная, его без особого труда можно разместить в обычном багаже… Бедолагу вахмистра отдали под военный суд, казаки получили страшную выволочку от атамана, а иванихинские работнички – от хозяина. Вся местная агентура была поднята на ноги, в Аннинске и Шантарске начались облавы и прочие сыскные мероприятия, но результат оказался нулевым. Ни малейшей ниточки, ни единой зацепки. Вышеупомянутая дамочка – называю ее так исключительно из вежливости, ибо речь идет об обычной дешевой проститутке, – до сих пор не разыскана, и кое-кто у нас полагает, что среди живых ее уже не числится. Вы хотите знать соображения по сему поводу или сразу перейти ко второму налету?

– Соображения – потом, – сказал Бестужев. – В самом конце.

– Итак-с… Господин Иванихин, и до того не отличавшийся кротостью библейского царя Давида, разошелся вовсю. Мало того, что нажаловался губернатору, еще и отправил депеши в Петербург, где располагает определенными связями…

– Читал, – хмыкнул Бестужев. – В самом деле, крайне эмоционально написано…

– О разносе, который учинило местное и столичное начальство всем, кому только могло, упомяну лишь вскользь, – сказал Баланчук. – И без того понятно, что без разноса, причем лютого, в таком деле никак невозможно… Дело житейское. Гораздо хуже другое. Иванихин, от злости потеряв всякое доверие к власть предержащим, решил действовать самостоятельно. Следующий караван, второй, был им отправлен втайне от полиции, жандармерии и прочих кровно заинтересованных лиц. При нем, знаете ли, как при древнем восточном сатрапе, есть нечто вроде личной преторианской гвардии – с дюжину молодцов, вооруженных до зубов. Законами подобная «лейб-гвардия» не возбраняется-с, коли не совершает ничего криминального. Есть у Иванихина этакий черкесец, на каторге побывал…

– Исмаил-оглы? Я его видел.

– Он самый. А Луку Гнездакова не доводилось видеть? Ну, это вас бог миловал. Еще одна каторжанская морда… Он этой иванихинской опричниной и заведует. Ну-с, караван сопровождали лично Гнездаков с Исмаилом и восьмеро конных «гвардейцев» – да и на облучках вместо ямщиков тоже были посажены эти самые молодцы. Обычных налетчиков они встретили бы жутко – народец, скажу вам откровенно, отпетый, но храбёр и оружием увешан по самые уши. Однако во второй раз налетчики устроили совершенно неожиданный сюрприз. Вот на этом самом месте, в лощине, караван был внезапно обстрелян из тайги… из пулемета.

Бестужев поднял брови.

– Именно-с, не изволили ослышаться… – вздохнул Баланчук. – Я, господин ротмистр, еще служа по армии, неоднократно наблюдал на учениях пулеметную стрельбу, а потому не удивлюсь действию, которое она оказала на конвойцев. Бежали врассыпную, как зайцы, собственно, даже не бежали – перепуганные кони, конечно же, не строевые, разнесли их так, что просто чудом обошлось без разбитых о сучья голов и переломанных при падении шей. И Лука, и Исмаил-оглы, даром что прошли все каторжные университеты, с пулеметом в жизни не сталкивались, а потому поддались той же панике… Когда все улеглось, обнаружилось, что лошади в одной из повозок убиты, а из повозки исчезли сумы, где было более семи пудов золота. Ни описания нападавших, ни их возможного количества никто из подвергшихся нападению дать был не в состоянии – лишь парочка краем глаза, посреди суматохи, видела, как из тайги выскочили всадники. Но нет уверенности, что речь идет именно о нападавших, – у страха глаза велики, вполне возможно, они друг другу казались налетчиками…

– Дерзость, между нами говоря, даже заслуживает некоторого восхищения… – сказал Бестужев.

– Да уж… Ну что же, вновь на ноги были подняты полиция, жандармерия, конно-полицейская стража и казаки, вновь шли облавы, обыски и агентурная работа, но результаты и на сей раз оказались не богаче прежнего. В чью-то светлую голову пришла мысль послать фальшивый караван, где роль ямщиков играли переодетые жандармы, а в повозках были спрятаны казаки. И – ничего. Караван сей добрался до Аннинска благополучно – как и другой, неделю спустя, уже настоящий, и вновь под конвоем казаков и стражников. Это многим прибавило уверенности, поверили, что неведомые налетчики, решив не испытывать фортуну в третий раз, убрались восвояси… Тридцатого мая двинулся очередной обоз. Две повозки, одиннадцать казаков со стражниками… – Баланчук шумно вздохнул, прижал указку к ничем не отмеченной точке на карте. – Вот здесь, когда они вброд пересекали речушку, на берегу внезапно рванул сильный подрывной заряд, после чего вновь вступил в действие пулемет. Человеческих жертв не оказалось и на сей раз, лишь один стражник получил касательное пулевое ранение в плечо, а второй сломал ногу, когда его подмяла собственная убитая лошадь… И вновь та же тактика – пулеметным огнем были убиты лошади первой повозки, именно из нее и выхватили сумки двое замаскированных субъектов, действовавших под прикрытием пулеметного огня. Их на сей раз видел казак. Ничего дельного в его показаниях нет – двое, одеты по-таежному, морды закрыты тряпочными масками… Предпринятые меры вновь оказались бесполезны и результата не принесли. Единственный успех, если только можно назвать это успехом, – мы обнаружили поблизости пулемет. В качестве экспертов выступали офицеры местного гарнизона, они письменно засвидетельствовали, что в наши руки попал… – он заглянул в бумажку, – ручной пулемет системы «Мадсен» датского производства, в небольших количествах состоящий на вооружении российской армии. Происхождение его до сих пор не установлено. Предполагается, что был похищен из какой-то воинской части, но еще не на все наши запросы поступили ответы – началась обычная бюрократическая возня с проволочкой и прохладцей. Мы полагаем, что пулемет был брошен по очень простой причине: у налетчиков более не было к нему патронов.

– Ну что ж, – грустно усмехнулся Бестужев. – По крайней мере, у них более нет пулемета…

– Если только это способно хоть как-то облегчить наше пиковое положение… – сказал Баланчук. – Подводя кое-какие итоги, можно с той или иной степенью уверенности предполагать следующее… Мы имеем дело с небольшой, но дерзкой и отчаянной группой. У них был ручной пулемет, верховые лошади, кто-то из них прекрасно знает тайгу – быть может, все, – а также умеет обращаться с подрывными зарядами. Все три налета были спланированы самым тщательным образом, пути отхода, несомненно, продуманы заранее, в Аннинске у них просто обязана быть явка… или несколько. Еще после первого ограбления на вокзале в Аннинске регулярно дежурили сыскные агенты и филеры охраны, всех подозрительных немедленно задерживали, вызывавшую подозрения ручную кладь обыскивали, крупногабаритный багаж проверялся. И – ничего. Судя по тому, что золото, согласно заверениям господина Бестужева, все три раза уходило в Петербург, им как-то удавалось миновать расставленные сети… Может быть, они, наконец, ушли – следующий караван, десятого июня, прошел без сюрпризов. Но если нет, если будет очередное нападение… Хоть в отставку подавай.

– Неужели ничего нельзя сделать?

– Поймите меня правильно, господин Бестужев, – печально развел руками Баланчук. – Это Сибирь. Заранее облаву в тайге устроить невозможно: попробуйте представить себе несколько тысяч квадратных верст чащобы… Даже если бы каким-то чудом нам удалось заполучить в свое распоряжение два-три регулярных полка – а с меньшим количеством людей о таежной облаве нечего и думать, – само их выдвижение к месту было бы столь масштабным предприятием, что любой налетчик узнал бы о том заранее и отсиделся на своей «малине»… Ну, а если перейти из области фантазий к реальности, то воевать с сими господами попросту некем. Штаты уездной полиции и жандармерии определены заранее и увеличены быть в обозримое время не могут. Количество казаков, отправляемых по наряду для охраны приисков, опять-таки ограничено. Войсковой атаман выделил нам две сотни в качестве летучих отрядов, но после трехнедельного патрулирования дороги и окрестностей был вынужден их вернуть на прежнее место дислокации. Воинскую команду нам никто не даст. Для ее посылки требуется нечто большее, чем эти грабежи. Простите за вольнодумство, но существующая военная, сыскная и бюрократическая машина на сегодняшний день по сути своей неспособна выделить достаточные силы и оказать достаточно масштабную помощь. Вот разве что государь лично распорядится, но это, во-первых, опять-таки из области фантазий, а во-вторых, много воды утечет, прежде чем даже высочайшее указание будет претворено в жизнь… Нам велено справляться имеющимися в наличии силами, справедливо напомнив при этом, что мы ради того и получаем жалованье, чтобы отыскивать, ловить и представлять по начальству нарушителей Уголовного уложения. Ну, предположим, это скорее задача полиции, нежели органов политического сыска, однако ввиду серьезности происшедшего и нам предписано приложить все усилия… Но я – говоря от лица присутствующих здесь господ офицеров – просто не представляю, к чему наши усилия можно приложить… Жандармский пункт на приисках не блещет достижениями. Тамошний народец весьма специфичен и во многом отличается от тех, с кем мы работаем в городах. Агентура, естественно, имеется, но она либо притаскивает недостойные внимания мелочи вроде стандартной фразы «Васька Корявый в моем присутствии матерно честил начальство и власти», либо разводит фантазии в расчете на аккордное денежное награждение… Да и агентура эта совершенно бесполезна. Прежде всего потому, что простые рабочие и прочие обитатели приисков не могут знать точных дат отправки обозов с золотом. Здесь нужны люди внутренние, если можно так выразиться. Налетчиков, безусловно, во всех трех случаях кто-то информировал, а это могли сделать лишь субъекты из ближайшего окружения Иванихина. У меня здесь есть список… Три человека, которые безусловно знают о выходе каждого каравана, – и еще одиннадцать, которые в такие секреты не посвящаются никогда, но по занимаемому на приисках положению могут, в принципе, вычислить даты. Угодно взглянуть?

Бестужев, внимательно прочитав список, усмехнулся:

– Вы и самого Иванихина туда включили?

– Исключительно формальности ради, – хмыкнул Баланчук. – Все мы прекрасно понимаем, что сам у себя он красть золото не будет – этаким-то образом?! Смех, да и только…

– А другие двое?

– Мельников, заведующий золотоплавочной лабораторией, – вне всяких подозрений и благодаря безупречному послужному списку, и благодаря… – Баланчук сделал многозначительное выражение лица, – тесным отношениям с нашей конторою… В нем-то можно быть полностью уверенным. А вот господин Енгалычев… Тут другое. Тут, очень может быть, и зацепка

Бестужев быстро прочитал про себя: «Енгалычев Владимир Арсеньевич, коллежский асессор, Шантарская казенная палата, особое при казенной палате присутствие по золотопромышленности». И спросил:

– В чем зацепки?

– Конкретного нет ничего, – сказал Баланчук охотно. – Однако фигура с душком-с. В молодости был причастен к нелегальщине – «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», прокламации, подпольные лекции для пролетариата под видом вечерних школ, хранение поступающей из-за границы агитационной литературы и прочее тому подобное. Допрашивался, но отделался отеческим внушением и от нелегальщины вроде бы отошел. Однако в девятьсот пятом вовсю ораторствовал на митингах, в выборный Совет не входил, но мелькал там и сям. Образ мыслей весьма невоздержанный, в приватных беседах высказывается весьма радикально, иные из знакомств – самые что ни на есть неблагонадежные, в пользу ссыльных и отправленных на каторгу жертвует, литературку кой-какую хранит по старой памяти…

– И все?

– Пожалуй…

– Ну и что? – спросил Бестужев. – С ваших слов рисуется обычный образ либерала-интеллигентишки. Масса их невоздержанны в мыслях и речах, хранят литературку, по примеру Саввушки Морозова и скорбного умом покойного Шмита дают деньги «на революцию»… И столько их, что пересажать даже третью часть решительно невозможно, да и необходимости нет…

– Вот только единицы из них осведомлены о времени выхода золотых караванов, – быстро ответил Баланчук. – Или я не прав?

– Вы, безусловно, правы, подполковник, – сказал Бестужев примирительно. – Но конкретика-то у вас где? Не вижу конкретики.

– Будет вам конкретика, – пообещал Баланчук. – Господин полковник тоже, подобно вам, Алексей Воинович, изволит надо мной порой подшучивать, но я Енгалычева агентурой обложил плотно. И, видит бог, еще дождусь… Или у вас в Петербурге не верят в интуицию?

– Ну что вы, наоборот, – сказал Бестужев. – Верят, и весьма.

– У меня как раз – интуиция, – горячо заверил Баланчук. – Нюх.

– Ваша интуиция, подполковник, пока что привела лишь к тому, что я вынужден держать на разработке Енгалычева агентов, коих мог бы с успехом использовать по другим делам, – бесстрастно произнес Силуянов.

– А вы подержите, Евгений Павлович, подержите! – запальчиво воскликнул Баланчук. – Потом сами спасибо скажете!

Силуянов поджал губы, но промолчал. «А ведь у них определенно контры, – подумал Бестужев, перехватив взгляды спорщиков. – Внешне все благопристойно, но контры есть…»

И спросил:

– Значит, Евгений Павлович, так-таки и ничего не уловила зорким оком и тренированным ухом ваша агентура?

– Увы… – пожал плечами Силуянов. – Если не считать ползущих по городу слухов.

– Каких именно?

– Странных, я бы сказал, – протянул Силуянов. – Упорно кружат разговоры, что золотые караваны грабит отряд некоего благородного разбойника, этакого Робина Гуда или гоголевского капитана Копейкина. Якобы некий гвардии полковник, разуверившийся в государе и вообще в монархии, бежал в леса, собрал к себе столь же обиженных властью и разуверившихся в ней людей, в основном знатных, образованных, бывших военных, – и якобы эта, с позволения сказать, дружина объявила смертную войну «кровососам» и «эксплуататорам». Ради народного блага, понятно. Излишне уточнять, что это сущий бред. За последние два года я не слыхивал не только о гвардии полковнике, но и заурядном армейском прапорщике, который встал бы на путь вооруженной борьбы с властью. Да и какая, с позволения сказать, в Шантарске «знать»? Однако, что небезынтересно, стойкость этих слухов и их всеобщее, даже в интеллигентских, чиновничьих и купеческих кругах, распространение дает повод думать, что они распускаются кем-то вполне сознательно и целеустремленно.

– А! – сказал Бестужев. – Подозреваете, о н и?

– Я бы не отбрасывал с ходу и такой версии. Цели здесь могут быть самыми разнообразными: от желания запугать население и представить налетчиков чрезвычайно опытной силой, сопротивляться которой просто-таки невозможно, до стремления увести нас от подлинных организаторов. Но источник слухов пока не разыскан. Все, кто нам попадает в поле зрения, оказываются – или хотят предстать – вульгарными переносчиками услышанного…

– Позвольте, я резюмирую? – решительно вмешался Ларионов. – Мне кажется, беседа наша теряет стержень, начинаем мыслью по древу растекаться… Алексей Воинович, я как раз закончил отчет по наблюдению за революционным движением, могу вам его представить для ознакомления нынче же. А выводы изложу сам: никакие усилия не помогли отыскать наших налетчиков ни в уголовной среде, ни в политической. Перед нами – нечто третье. Новоявленные «червонные валеты»,[17] быть может. Потому и ухитряются держаться вне поля зрения… если не считать Енгалычева, на коего нет опять-таки никаких конкретных материалов.

– А как там, кстати, у него обстоит с политическим лицом? – поинтересовался Бестужев. – Вы не упоминали, подполковник… «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» давно не существует, большинство его бывших активных членов – среди социал-демократов обоих направлений.

– Енгалычев скорее близок к эсерам, – ответил Баланчук. – А эти господа – бомбисты известные, да и к экспроприациям склонны.

– Ну, к «эксам» они все склонны…

– Тем более нужно его разрабатывать.

– Бога ради, это ваша прерогатива, подполковник, – сказал Бестужев, уже уверенный, что для Баланчука этот Енгалычев превратился в некий пунктик. – Если считаете нужным, разрабатывайте. Меня сейчас волнует другое… Самый животрепещущий вопрос, на мой взгляд, таков: покончено с налетами на золотые обозы или же нет?

– Вопрос, действительно, животрепещущий, – серьезно сказал Баланчук. – Учитывая, что, по моим данным, через пару дней из золотого царства иванихинского должен отправиться очередной караван… То, что у них больше нет пулемета, меня ничуть не успокаивает – эти затейники и без пулемета способны отколоть номер…


«По Шантарской губернии организовались главным образом две революционные группы: партии социалистов-революционеров и партии социал-демократов, но кроме того находится и незначительное число анархистов-коммунистов. За отчетный период деятельность партий проявлялась в нижеследующем виде:

Партия социалистов-революционеров, придя к сознанию, что одной из причин неуспеха революции является недостаточное распропагандирование крестьян и войска, сосредоточила все силы своей агитации как среди них, так и среди лиц, соприкасавшихся с ними. Было обращено внимание на агитацию среди офицерства, чиновничества, духовенства, народных учителей и волостных писарей.

Встречая затем противодействие со стороны как администрации, так и общественных деятелей, социалисты-революционеры устраняли их или путем насилия, заставляя прекращать свою деятельность под угрозой убийства, или совершали ряд убийств, причем в населении умышленно распускали слухи, порочащие вредных им лиц. Таким образом в отчетном периоде были убиты: подполковник Козловский, жандармский унтер-офицер Терещенко, смертельно ранен председатель «Союза русского народа» Смирнов, умерший от раны. Устраняя со своего пути лиц вредных, социалисты-революционеры убивали и тех, которые, как они думали, давали сведения властям о революционных деятелях. Из таких лиц убиты: кузнец депо Шатов, сторож депо Кордин, ранены: рабочие депо Кадыпский и Кузнецов.

Главная деятельность социал-демократов была направлена на агитацию среди населения и на подготовку к проведению в Государственную думу своих представителей. Агитация велась среди рабочих, войска, учителей Всероссийского союза, духовенства и крестьян, причем для разъездов своих ораторов организация купила лошадей и экипажи.

Социал-демократы имеют большее значение, чем социалисты-революционеры, благодаря мастерским и сплоченности приказчиков. Работа среди военных подвигается, но довольно слабо, главный элемент, поддающийся пропаганде, – это нестроевые нижние чины, а также специальные войска: железнодорожный батальон, телеграфный парк. В смысле сходок Шантарск предоставляет большие удобства, будучи окружен лесом и горами.

Партия анархистов-коммунистов встретила сочувствие лишь в подонках общества, и по положению своему люди эти не могли организовать что-либо целое, стройное и придать ему политический оттенок, почему анархистами-коммунистами можно назвать лишь лиц приезжих или случайно попадающих. Первоначально агитация велась среди боевой дружины партии социалистов-революционеров и имела некоторый успех, но затем группа распалась.

Партия «Народной свободы» насчитывает в своих рядах только по одному г. Шантарску более трехсот человек, причем значение ее было тем более, что в число членов входили и чиновники, состоящие на государственной службе, и часть богатого купечества, почему все правительственные распоряжения могли быть известны комитету партии и она всегда имела средства. Партия одно время шла рука об руку с революционными организациями…»

«Вот и версия, а? – подумал Бестужев, подняв глаза от бумаг. – Иванихин организовал грабеж собственного же золота, чтобы иметь возможность пополнять партийную кассу… Нет, пожалуй что, вздор. Слишком сложно и риск велик. Наш миллионщик мог бы попросту вынуть из бумажника потребное число „катенек“ и „петенек“, да и отдать партийному кассиру».

Он вздохнул про себя и принялся читать дальше.

«Насколько известно из негласных источников, социал-демократическая и социал-революционная партии в губернии имеют сношения с Томском, Иркутском, Читой, Москвой и Самарой.

По наблюдениям в Шантарске и Минусинском уезде были произведены аресты среди главных руководителей и боевой дружины, и такие лица привлечены к формальным дознаниям или к перепискам в порядке Положения об охране или же, наконец, высланы административным порядком.

Нельзя не указать на то обстоятельство, что к прокурору окружного суда Верещагину все относятся с недоверием, и в деятельности его является лишь формализм в мелочах. Во всех действиях администрации он становится против нее, о чем, как мне говорили, заявляет слишком гласно.

Нельзя не указать на то, что в городе Шантарске нет не только адресного стола, но даже домовых книг, почему регистрацию приезжих вести невозможно, и розыски кого бы то ни было продолжаются очень долго и обыкновенно безрезультатно.

Чинов полиции – семь чиновников и 53 городовых – на город Шантарск слишком мало, а потому ни в деле наблюдения, ни в розыске полиция должной энергии проявлять не может.

Город Шантарск, как место ссылки политических и уголовных преступников, кишит подонками общества; убийства и грабежи случаются очень часто, и у полиции нет сил бороться с преступностью общего характера, не говоря уже о борьбе с проявлениями политическими».[18]

«Господи ты боже мой, – тоскливо подумал Бестужев, – и у них прокурор – либерал. Поветрие какое-то, моровая язва, мало нам было скандалов со Стахеевым и Шиловым…»

Он взял последнюю бумагу.

«По агентурным сведениям, в городе Шантарске в мастерских изготовлялись оболочки бомб. Наблюдение не дало положительного результата. Были указания и на склады оружия, и на типографии, но обыски ничего не обнаружили.

По имеющимся сведениям, в местных организациях РСДРП и социалистов-революционеров происходят разногласия на почве единичных, ни к чему не ведущих политических убийств, ввиду чего социалисты-революционеры решили организовать боевые обученные отряды, которые в нужный момент окажут большую услугу революции нападением на монастыри, банки, казначейства и пр. правительственные учреждения с целью захвата их в свои руки. Переход войск на сторону народа будет моментом активных действий вышеназванных отрядов. Лица, которые войдут в организации боевых отрядов, будут именоваться анархистами. Центральные учреждения организаций предположено иметь не в городах, а в незначительных селениях близ ж. дорог, где отсутствует полиция, а если и есть, то малобдительная.

Ввиду такого решения многие члены местной партии социалистов-революционеров, не соглашаясь с вышеизложенным решением, оставляя ряды социалистов-революционеров, переходят на сторону социал-демократов».[19]

«Да у них тут прямо-таки благостные эсеры, – подумал Бестужев. – Находятся среди них такие, кто не желает участвовать в боевых дружинах. Расскажи в Петербурге – не поверят…

Что любопытно, упоминание о «незначительных селениях» кое в чем зловеще напоминает практику неизвестных налетчиков – у них, несомненно, есть явка в Аннинске, это хотя и город, но от деревни мало чем отличается…

Значит, эсеры? Но Силуянов, кажущийся, несмотря на молодость, опытным работником, прав: будь наши налетчики хоть каким-то боком связаны с революционными партиями, либо охрана, либо жандармский розыскной пункт непременно ухватили бы ниточку. Тогда? Не относиться же всерьез к россказням о «гвардии полковнике», вздумавшем разыгрывать из себя Робина Гуда? В Шантарской губернии попросту нет ни единого полковника гвардии, даже отставного, коли уж на то пошло… Гвардейских воинских частей нет вовсе».

Он вздохнул, на сей раз уже не про себя, аккуратно собрал документы в папку и направился в кабинет Ларионова. Рокицкий проворно, но без лишнего подобострастия встал из-за своего стола в приемной и распахнул перед ним дверь.

– Ну-с, голубчик мой? – поинтересовался полковник. – Каковы впечатления? Кель импресьен?

– Я бы сказал, ситуация в вашей губернии ничем не выделяется, – подумав, заключил Бестужев. – Судя по отчету, у вас не хуже и не лучше, чем во многих других местах…

– Отчего ничуть не становится легче, – вздохнул полковник.

– Вы мне обещали визит к судебному следователю…

– Бога ради. – Полковник грузно поднялся и взял фуражку. – Сейчас же и поедем, я ему минут пять назад телефонировал. В отличие от прокурора, господин Аргамаков – весьма ответственный и серьезный молодой человек, вот если б только… – он нахмурился, оборвал фразу. – Думаю, он произведет на вас самое хорошее впечатление. Да и супруга – красавица, здешняя светская львица…

Бестужев вспомнил все, что ему рассказала об этой светской львице шустрая Анютка. «Интересно, если это правда, полковник знает? Не может не знать… Впрочем, мне-то что до того?».

– Василий Львович, – сказал он, решившись, – меня все же удивляет, почему во время нашего совещания ни словом не было упомянуто о работе Струмилина, пробывшего здесь все же достаточно долго…

Похоже, этот вопрос, не самый сложный и ошеломляющий, оказался для полковника крайне неприятен. Он откровенно отвел взгляд, без нужды принялся перекладывать на столе бронзовые безделушки.

Бестужев непреклонно ждал, всем своим видом показывая, что не отступится.

– Алексей Воинович… – вздохнул Ларионов. – Да в том-то и состоит печальная истина, что господин Струмилин занимался чем угодно, только не работой… Поедемте?


Глава первая Обстоятельно и подробно | Дикое золото | Глава третья Самые разные встречи и впечатления