home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 24

Три столетия назад

Портрет Искандера висел в зале для приемов, и всякий, кто видел его впервые, считал, что на полотне изображен нынешний правитель Алжира паша Хабибулла. Всякий раз паша испытывал немалое удовольствие, наблюдая за тем, как вытягиваются в недоумении лица гостей, когда они узнают, что на портрете запечатлен его знаменитый предок эмир Искандер, основавший правящую династию.

С возрастом паша Хабибулла все больше напоминал своего знаменитого предка. Овал лица, разрез глаз – его. Даже борода, огненно-рыжая, с длинными седыми нитями по краям, как будто тоже была позаимствована у известного в прошлом морского разбойника. Много общего, несмотря на изменившуюся моду, было и в одежде: та же парча, прошитая золотыми и серебряными нитями; тюрбан, украшенный морским жемчугом. И если картина могла говорить, то подтвердила бы, что Хабибулла унаследовал от мятежного предка и характер. Волевой и честолюбивый, он готов был подчинить себе все Средиземноморье. Возможно, так и сделал бы, не будь над ним Сулеймана Кануни. Хозяин Оттоманской Порты с ревностью относился к успехам на Средиземном море своего вассала, опасаясь, что тот способен потягаться с ним в могуществе.

По преданию, эмир Искандер умер вскоре после того, как был запечатлен на холсте. И что самое удивительное, молва говорила, что он сорвался со скалы, когда наблюдал за купанием женщин в заливе. По всей видимости, это была красивая легенда. Человек, которому принадлежало едва ли не все Средиземноморье и по желанию которого готовы были обнажиться едва ли не все женщины страны, вряд ли стал бы уподобляться обыкновенному мальчишке, сгорающему от неутоленной похоти.

В летописях было отмечено, что художник, нарисовавший портрет эмира Искандера, впоследствии женился на его младшей и любимой дочери, которая в течение последующих лет укрепила династию, родив одного за другим пятерых мальчиков.

Творческое начало, передавшееся Хабибулле от далекого предка, заставляло его покровительствовать поэтам и художникам, и сам паша, не лишенный способностей, частенько брал в руки кисть и выходил на берег, чтобы запечатлеть багровую корону заходящего солнца. Но особенно он преуспел в поэзии. Летописцы, старавшиеся зафиксировать едва ли не каждый вздох паши, не без юмора свидетельствовали о том, что понравившуюся женщину он очаровывал музыкой слов, приумножая тем самым число своих наложниц.

Неутомимый, словно молодой жеребец, он совершал вояжи по всему Средиземноморью, без устали пополняя свой гарем. Наложниц было такое огромное количество, что если бы даже с каждой из них он провел всего лишь одну ночь, то на это у него ушло бы не менее трехсот лет. Судя по тому, с какой скоростью пополнялся гарем алжирского паши, можно было сказать, что жить он собирался очень долго.

Уже более никто из гостей, прибывших из-за моря, не удивлялся его вопросу: а не встретил ли он где красивой женщины? Пряча лукавую улыбку, каждый из них думал об одном и том же: перепробовав всех прекраснейших женщин на южном побережье моря, старый паша обратил свой взор на север.

Возражать желанию паши было трудно. Кроме чарующих стихов с посвящением прекрасной даме он брал с собой военную эскадру, состоящую из полусотни галер. Стоя на приколе в опасной близости от берега, моряки всерьез сопереживали очередному увлечению своего главнокомандующего и были готовы, в случае необходимости, помочь делом престарелому паше.

В последний месяц, будто бы сговорившись, все послы в один голос твердили о том, что в итальянском городе Фонди живет некая Ванесса Нори, прославившаяся на всю Италию редкой красотой. Овдовев, она дала обет безбрачия и решила похоронить свою молодость под черными покрывалами. Снарядив полсотни кораблей, Хабибулла решил проверить, насколько верна эта молва. Пять десятков боевых кораблей, растянувшись вдоль береговой линии, представляли собой грозное зрелище. С бортов судов на примолкший город глубокими темными жерлами смотрели корабельные пушки. Взгляд их был мрачен и темен.

До окончания ультиматума оставалось не более часа. И пушкари, справедливо предчувствуя большую потеху, по-деловому толклись у орудий, поглядывали сквозь прицелы на крепостные стены, подкатывая поближе ядра.

Все было готово к бою. Совсем скоро каменные ядра разобьют в щепы дубовые ворота, и в образовавшиеся проемы хлынет корпус янычар, размахивая ятаганами над головой. Лихие рубаки, привычные к войне, быстро наведут в городе надлежащий порядок.

По мнению адмирала, паша Хабибулла предоставил прекрасной даме слишком большой срок для сборов. За двенадцать часов, что ей было отведено для прибытия на адмиральский корабль, можно было пересечь из конца в конец всю Италию, обвенчаться, зачать ребенка и еще наделать массу всяких глупостей.

Ультиматум следовало отписать в более жестких тонах, не тратя времени на четверостишья, в которых паша был большой мастер. Оставить ей ровно столько времени, чтобы она, опасаясь прогневать будущего господина опозданием, бежала в порт в одном исподнем.

Для подавляющего большинства горожан было ясно, что Ванесса Нори не придет. Если бы она действительно желала соединиться с шестидесятилетним старцем, то потратила бы пятнадцать минут на дорогу от своего дома до гавани, где пристал адмиральский корабль.

На пристани никого не было. Не считая бродяг, которым некуда было податься, и тех немногих горожан, что не успели попасть в город до закрытия.

Опершись руками о борт, паша Хабибулла неподвижным взглядом смотрел на замерший город. Отказов он не выносил, и совсем несложно было предугадать, какая участь ожидает город, если его губернатор окажется недальновиден.

Два года назад флотилия паши разграбила соседний город Реджо лишь за то, что была немного задержана выплата причитающейся дани. Стены города были разрушены до основания, все ценности вывезены на судах, а тысячи горожан обращены в рабство. То, что произошло в Реджо, может показаться всего лишь невинной шуткой по сравнению с тем, что ожидает Фонди в случае отказа Ванессы Нори.

До окончания назначенного срока оставалось всего несколько минут. Если бы Ванесса Нори пожелала прийти, то она давно бы уже стояла на берегу и приветливо помахивала платком алжирскому паше. Выходит, не судьба! В это поверили все, но только не Хабибулла. В минуты томительного ожидания паша напоминал обыкновенного неискушенного мальчишку, который продолжает надеяться, что предмет его обожания наконец одумается и с разбегу бросится в раскрытые объятия.

При положительном ответе на крепостных стенах города должны были вспыхнуть факелы. Чуда не произошло. И, будто возвращая повелителя к действительности, прозвучал корабельный колокол.

Паша посмотрел на адмирала. Судя по жесткому взгляду, стало ясно, что Хабибулла принял решение.

– Все готово? – наконец спросил паша.

– Да, мой повелитель, – коротко отвечал адмирал.

– Как ты советуешь мне поступить?

Голос Хабибуллы, никогда не знавший колебаний, вдруг неожиданно дрогнул. Неужели повелитель так безнадежно постарел, что готов отказаться от ультиматума?

Адмирал, как никто другой, знал, что сильные мира сего не должны быть подвержены слабостям. Для большинства подданных паша так же недосягаем, как Аллах, и тверд, как гранит. Что подумают о нем правоверные, если он будет терзаться сомнениями и склонять голову перед женщиной? Какими глазами будет смотреть на своего подданного Сулейман Кануни, если узнает, что Хабибулла несколько часов кряду, поправ собственную гордость, дожидался выхода презренной гяурки.

Надо помочь повелителю. Лицо адмирала стало озабоченным и строгим одновременно.

– Пушки уже заряжены, баркасы спущены на воду, а корпус янычар дожидается приказа своего великого господина, – доложил адмирал, четко выговаривая каждое слово, и старательно сделал вид, что не понял скрытого смысла, спрятанного в вопросе паши.

На мгновение по лицу паши Хабибуллы скользнула растерянность: не самый лучший способ – начинать сватовство с пушечной пальбы. Но, видно, такова воля всевышнего. Это простолюдины добираются до своих возлюбленных под покровом грешной ночи, в волнении поскрипывая половицами ее опочивальни. Ему, паше, подобное поведение претит! Он обязан входить в опочивальню будущей супруги не робкими шагами, а громкой поступью господина. И пусть его походку в виде раската пушек слышат далеко в округе.

Подбородок паши Хабибуллы горделиво вздернулся. Что ж, готовься, моя радость, к тебе идет твой господин!

– Да свершится воля Аллаха! – уверенно произнес паша, и адмирал мгновенно узнал в нем своего прежнего повелителя. – Пусть янычары готовятся к штурму после третьего залпа!

– Слушаюсь, мой повелитель, – сделал шаг в сторону адмирал, приготовившись взмахнуть рукой.

– Постой, – попридержал Хабибулла адмирала строгим взглядом. – Скажешь янычарам, что город я отдаю им на три дня... Пусть они покажут итальянцам, что и на земле тоже может наступить ад.

– Хорошо, мой повелитель, – прижал ладони к груди адмирал.

– У дворцов пусть выставят охрану, они принадлежат мне! – объявил Хабибулла и, отвернувшись, стал наблюдать за городом.

Пятьдесят кораблей грянули пушечным залпом, – казалось, что на землю обвалилось небо. Ядра, градом полетевшие в город, в одно мгновение расщепили крепостные ворота, проломили в трех местах стену. В крепости взорвался пороховой склад, пыхнув в небо огромным огненным столбом. Пламя осветило затаившийся город, стоящую на якорях боевую эскадру и несколько десятков баркасов с янычарами, приближающихся к берегу.

Послышались удары боевых барабанов, громогласно зазвучали фанфары, и тысячи янычар с яростными криками «Алла!» устремились на приступ.

Паша Хабибулла торжествующе улыбнулся: у осажденных не оставалось ни единого шанса на спасение.

Через несколько часов все было кончено. Янычары, воодушевленные щедрой наградой, под звуки боевых барабанов легко вошли в город, подобно раскаленному кинжалу в кусок воска.

Но адмирал пришел к своему господину с плохими известиями. Такое требовало немалого мужества. Случалось, что за скверную новость паша сажал гонцов на кол.

– О, великий паша, сияние моего сердца, – напыщенно заговорил адмирал, стараясь смягчить неминуемый гнев паши. – Твоя птичка упорхнула из клетки. Дворец пуст!

Хабибулла молчал, что было скверным знаком. Лицо его не изменилось, осталось, как и прежде, бесстрастным. Паша умел владеть собой. И все-таки во всем его облике вдруг проявилось нечто диковатое, медвежье. Косолапый способен нанести смертельный удар без предупреждающего оскала или иного движения. Он просто мгновенно бьет когтистой лапой, и все! Подобное поведение было в характере паши Хабибуллы. Приказывая казнить провинившихся, он никогда не менялся в лице, а часто и вовсе пребывал в благожелательном настроении, слушая дворцовых музыкантов.

Слегка обескураженный затянувшимся молчанием господина, адмирал обреченно продолжал:

– В погоню за этой женщиной мы отправили отряд всадников... Но они сбились с пути. Скорее всего, женщина спряталась со своими слугами в одной из многочисленных пещер в горах.

Губы паши болезненно поморщились.

– Эта женщина недостойна моей любви... Жаль... Стены города разрушить и казнить каждого третьего. А ты, адмирал, за плохую новость, – голова старого служаки склонилась совсем низко, он был готов к самому худшему, – получишь от меня... горсть изумрудов.

Лицо паши не изменилось, да и голос был обыкновенный, безо всякого надрыва, словно он приказал рабу принести кувшин с водой для утреннего омовения.

– Рад служить светлейшему паше.

– Когда она найдется и вернется в город, ей будет о чем погоревать, – жестко заметил паша.

Адмирал низко поклонился, догадавшись, что был всего лишь на волосок от гибели.

Через неделю флотилия паши Хабибуллы покидала разоренный город.

Настоящий мужчина должен испытать и горечь отказа. И паша, уязвленный в самое сердце, понял, что хлебнул горечи полной мерой.

Вытянувшись в длинную кривую линию, эскадра возвращалась к родным берегам. Хабибулла поднимался на палубу лишь вечерами, для того чтобы подышать сырым морским воздухом. Матросы, опасаясь прогневать раздраженного повелителя, старались не попадаться на его пути. Проплывая мимо города Реджо, паша вышел из каюты и, приложив ладонь ко лбу, принялся пристально всматриваться в темно-серые скалистые берега. Лицо его все более хмурилось, и только один Аллах мог знать, какие мысли посетили в этот момент грозного пашу.

Будто желая угодить Хабибулле, затих даже ветер, и паруса, еще минуту назад тугие, ослабли и повисли на мачтах скомканными полотнищами.

Зоркие глаза паши рассмотрели, как на стенах крепости началось непонятное оживление, а потом одновременно из нескольких крепостных бойниц полыхнуло огнем и воздух тряхнуло от пушечного залпа.

Палили по адмиральской галере, безошибочно выделив ее среди остальных. Возможно, наводящие даже рассмотрели на капитанском мостике пашу Хабибуллу и старались угодить именно в него. Во всяком случае, с десяток ядер плюхнулось в воду всего лишь в каких-то двадцати метрах от корабля. Следующий залп может оказаться куда более прицельным.

– Что там происходит? – мгновенно вскипел паша, повернувшись к адмиралу.

– У нас с этим городом мирное соглашение, – удивленно отвечал адмирал, твердо посмотрев на разгневанного повелителя. – Может быть, город занят испанцами? – предположил верный слуга, пожав плечами.

– Приказываю расстрелять город из всех орудий!

– Слушаюсь, господин, – с готовностью отозвался адмирал. Другого решения он и не ожидал. – Пушки к бою!

С шумом распахнулись амбразуры, и в проемы бортов выкатили пушки. Темные чугунные жерла хищно уставились на город, высматривая добычу. Несколько коротких взмахов флажками – и уже через несколько минут пушки изготовились на всех остальных кораблях.

Именно эти мгновения паша любил больше всего, в одночасье превращаясь в повелителя мира, почти равного по своему могуществу великому Сулейману Великолепному. Короткий взмах руки, и сотни орудий с пятидесяти кораблей сровняют город с землей, а те немногие его жители, что останутся в живых, должны будут стереть колени в кровь, чтобы вымолить у него прощение.

На минуту он превращался в наместника Аллаха на земле, в чьей воле было не только карать, но и миловать. Но сейчас ни одному из гяуров не следовало надеяться на снисхождение.

Последнюю минуту до начала боя любили и корабельные пушкари. Каждый из них в эти мгновения превращался в бога войны, и от мастерства каждого из них зависел исход сражения. Паша высоко ценил меткость пушкарей, и не было случая, чтобы он позабыл отметить самых достойных. Чаще всего наградой были три пригоршни золотых монет.

Наступление боя торопили и янычары – любимцы Сулеймана Великолепного и, конечно же, паши Хабибуллы. Вот кому хорошо будет даже в аду! Отважные, презирающие смерть, едва ли не с пятилетнего возраста привыкшие сжимать оружие, они всегда первыми врывались во вражьи гарнизоны. Оно и понятно – победителю достается все!

Адмирал внимательно наблюдал за пашой. Вот Хабибулла, прикрыв глаза, слегка качнул головой. Возможно, кто-то другой и не обратил бы внимания на этот слабенький кивок, но адмирал знал, что это было разрешение на залп, – он слишком долго находился с повелителем и научился понимать его даже тогда, когда тот хранил молчание.

Адмирал тотчас взмахнул рукой, и несколько десятков пушек почти одновременно освободили свои жерла от ядер. Корабль слегка тряхнуло, и волна побежала в сторону берега.

Словно эхо, с пяти десятков кораблей прозвучали похожие залпы. Ядра смертоносным градом обрушились на город, сокрушая ворота, стены, людей, находящихся в городе, проламывали крыши домов. Еще более страшный залп разрушил южную стену крепости, а в том месте, где была центральная башня, образовался огромный ров.

Лицо Хабибуллы исказила злая усмешка. Тем лучше! Во всяком случае, янычарам не придется рвать свои шаровары об острые камни, когда будут врываться в город.

Баркасы, подобно огромным хищным животным, скользили по воде, острыми носами разрезая набегавшие буруны. Факелы, поднятые высоко над головой, бросали отблески на лица янычар. Жалеть взбунтовавшийся город паша был не намерен. Он со злорадством думал о том, какое огромное количество девиц лишится невинности практически в первые же минуты боя. Янычары были особенный народ: лишенные по законам службы женского общества, они плотские утехи ценили значительно выше, чем сокровища завоеванных городов.

Участь города была решена с первым ударом боевого барабана. Подобные зрелища паша наблюдал не однажды и успел привыкнуть к победам своих янычар, которым не было равных на земле. Но всякий раз его завораживал наступательный порыв рыцарей Востока. Создавалось впечатление, что они впитали в себя воинский талант вместе с молоком матери. Глядя, с какой яростью они защищают интересы турецкого султана, трудно было поверить, что Оттоманская Порта для них чужда по сути и что эти воинственные янычары – дети завоеванных народов.

Не добежав до крепостной стены, некоторые из янычар, сраженные оружейными пулями, упали лицом в колючий вулканический песок, а другие с еще большей яростью, перепрыгивая через тела убитых, устремились в проломы. Презрев смерть и выкрикивая проклятия, янычары упрямо двигались на форт, как будто вместо ятаганов сжимали в руках заверения Аллаха о бессмертии.

Вот пал еще один, будто споткнувшись, за ним – другой, совсем рядом. Но уж эти-то точно в раю, – погибли с оружием в руках, в сражении с неверными!

С борта судна было хорошо видно, как корпус янычар, разделившись на четыре отряда, с разных сторон проникал в город, подминая под себя гарнизон форта. В глубине крепости раздавался лязг железа, яростные крики сражающихся, стоны раненых. Все это перекрывала беспорядочная стрельба.

Это уже агония.

Зевнув, паша направился в свою каюту.

В крепости, сопровождаемый многочисленными визирями, Хабибулла появился только во второй половине дня, сразу после полуденной молитвы. Город представлял собой гнетущее зрелище: многие дома были разрушены, иные сожжены дотла, и от пепелищ исходил едкий зловонный смрад. Всюду валялись убитые, и стаи собак, задрав головы, нервно вдыхали знойный воздух, замешанный на пороховой гари и пролитой крови. Большинство улиц было завалено булыжником, и паша, пачкая парчовый халат, прошитый золотыми нитями, не слушая предупреждения слуг, продирался через многочисленные завалы.

Такова была его привычка.

Можно было въехать в крепость на белом боевом жеребце и с высоты смотреть на связанного губернатора, лежащего в пыли. Но Хабибулла предпочитал идти пешком.

Единственным местом в городе, свободным от завалов, оставалась небольшая площадь перед дворцом губернатора. Именно туда, в сопровождении визирей, направлялся паша. К его встрече все уже было готово. Женщины стояли в два ряда, все без исключения молодые (женщин старше двадцати двух лет Хабибулла не признавал, называя их перестарками), большей частью красивые.

Производить смотр девиц в покоренном городе было еще одной страстишкой престарелого паши. Об этом знали не только его слуги, но и недруги, а потому при приближении его воинства к городу вельможи старались отправить своих дочерей в безопасное место, не без основания полагая, что в случае неудачи их любимицы могут пополнить многочисленный гарем Хабибуллы.

Не было случая, чтобы паша отказался от установленного порядка. Во дворец он отбирал всегда самых красивых и молодых женщин, оставляя янычарам право второго выбора. Но ни один из воинов не посмел бы высказать обиду.

Плененных женщин паша увидел издалека. Выстроившись в два неровных ряда, они пугливо озирались на бородатых янычар. Первая из девушек оставила пашу равнодушным. Слегка приподняв ее подбородок, он повернул ее голову и обнаружил на щеках легкие щербинки. Наверняка в младенчестве девушка переболела оспой.

Хабибулла разочарованно поморщился и, уже отходя, увидел, как вспыхнули глаза у стоящего рядом янычара – воин имел на девушку большие виды. Обзаводиться семейством янычарам не разрешалось, разве что после окончания службы. Но, завоевав половину мира, они щедро наделяли женщин своей любовью, которые охотно рожали детей от грубоватых рыцарей Востока. Очевидно, нечто подобное произойдет и в этом случае. Неделю, пока корпус янычар будет стоять в городе, эта женщина сделается для него женой, любовницей и даже боевой подругой.

Следующая девушка выглядела необыкновенно свежей. Единственное, что ее портило, так это маленький рост. Паша ненадолго задержал на ней взгляд.

Опять не то!

Присматривая в свой гарем женщин, Хабибулла вел себя подобно опытному садовнику, отбиравшему в свой сад только самые лучшие цветы.

На следующих трех женщин, о чем-то испуганно разговаривающих между собой, он взглянул лишь мельком, отметив про себя, что им место не в гареме, а на базарной площади, чтобы нахваливать залежавшийся товар. Неожиданно внимание Хабибуллы привлекла девушка в грубом платье и с зелеными пронзительными глазами. Она стояла в конце строя, слегка наклонив голову. Изящный безукоризненный профиль с прямым небольшим носиком, правильный разрез глаз, алые губы, словно лепестки распустившейся розы. Во всем ее облике было нечто особенное, что отличало ее от других женщин. Порода, которую невозможно спрятать даже под грубой мешковиной. Даже голову она держала как-то по-особенному, не так, как большинство женщин. Вызывающе, что ли... Вроде бы и смирилась со своей участью, но вместе с тем в каждой клетке ее существа ощущался бунт, который невозможно было одолеть силой.

В сравнении с другими девушками, стоящими рядом, зеленоглазая пленница напоминала изящную красивую лебедь, случайно затесавшуюся в стаю гусынь. Вот сейчас они поднимут головы, вытянут шеи и заклюют гордячку плоскими клювами.

Паша Хабибулла приподнял подбородок девушки двумя пальцами.

– Кто ты? – спросил он.

Девушка протестующе дернула головой, и рука алжирского паши неловко повисла в воздухе. Красавица определенно была благородных кровей. Любая другая на ее месте предпочла бы гарем паши. Это лучше, чем сделаться игрушкой наслаждения в руках озлобленных янычар.

Девушка в полнейшем молчании выдержала суровый взгляд паши. В любом другом случае подобную твердость Хабибулла расценил бы как вызов, но сейчас он любовался цветом ее глаз – темно-зеленым, с мягким отливом, таким может быть только море. Это на первый взгляд вода в нем прозрачная, а загляни в него поглубже, и сумеешь убедиться в том, что бездонность имеет цвет.

– Ее зовут Вероника... Это дочь вице-губернатора, – подсказал стоявший рядом янычарский ага.

– Вот как, – в голосе паши не было удивления. К такому ответу он был готов. Хвала Аллаху, он доживает уже седьмой десяток лет и еще способен отделить зерно от плевел. – Почему же тогда на ней платье простолюдинки? – посмотрел паша на янычара.

Ахмеду, янычарскому аге, было немногим за пятьдесят. Даже для простого смертного это был немалый возраст, а для воина, прошагавшего в боях почти полмира, и вовсе преклонный. Как правило, до таких счастливых лет доживают лишь баловни судьбы, следовательно, янычарский ага был одним из них. Его лицо было иссечено глубокими длинными шрамами – жутковатая память о жестоких сражениях. Один шрам был особенно выразительным. Он начинался от левого глаза, проходил через всю щеку и терялся где-то на горле. Безымянный рубака не испортил хищной красоты янычарского аги, лишь добавил к его внешности дополнительной мужественности.

Всякий, кто смотрел в лицо аги, невольно проникался уважением к его боевым заслугам.

– Мы изловили ее в тот момент, когда она выбиралась из города... Вот в этом платье.

– Одна? Без слуг? – удивился паша.

Вице-губернатор допустил большую ошибку. Такую красоту следовало стеречь, как самое большое сокровище. Вот он и поплатился за собственную недальновидность.

– Девушку сопровождало две дюжины слуг, мой повелитель... Все они были храбрыми воинами, – не стал вдаваться в подробности вояка.

Янычарский ага никого не хвалил просто так, – как и всякий сильный воин, он с почтением относился к мужеству противника, а стало быть, у него имелось достаточно оснований, чтобы отвечать именно таким образом.

– Хорошо... Отпустите всех женщин, они мне больше не нужны. Можете поступать с ними так, как вам заблагорассудится. А вот эту... отведите ко мне на корабль. И пусть ее оденут в те платья, какие подобает носить при ее красоте, – распорядился паша, и, не оглядываясь, направился на корабль.

Он нашел то, что искал, а следовательно, в городе ему больше делать было нечего.


Глава 23 Я разгадал вас! | Король медвежатников | * * *