home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



12. КОРОЛЕВА, КОНЬ, СЛОН

На шахматных досках борются люди, а не безжизненные деревянные фигуры.

Эм.Ласкер

Следователь отдал распоряжение унести труп только в семь, когда уже стемнело. Всю вторую половину дня в доме толклись полицейские, разные официальные лица, в коридоре и спальне то и дело полыхали вспышки фотоаппаратов. Наконец Менчу вынесли – на носилках, упакованную в белый пластиковый чехол с длинной молнией, – и от нее остался только силуэт, очерченный мелом на полу равнодушной рукой одного из инспекторов – того самого, что сидел за рулем «форда», когда Хулия схватилась за пистолет на рынке Растро.

Главный инспектор Фейхоо ушел последним. Он проторчал у Хулии почти час, уточняя до мельчайших подробностей показания, данные ею, Муньосом и Сесаром (который примчался, как только ему сообщили о случившемся) незадолго до его прихода. Никогда в жизни не прикасавшийся к шахматам, инспектор был явно растерян. Слушая объяснения Муньоса, он взирал на него, как на некую диковину, с серьезным и подозрительным видом кивая в такт его словам, и время от времени оглядывался на Сесара и Хулию, как будто мысленно задавая себе вопрос: а не вешает ли мне на уши эта троица какую-то круто замешанную лапшу? Иногда он что-то записывал в блокноте, без всякой нужды поправлял узел галстука и доставал из кармана, чтобы мельком взглянуть на нее, картонную карточку, найденную рядом с телом Менчу. На ней были напечатаны на машинке три строчки букв, цифр и непонятных знаков. После попытки Муньоса растолковать их значение главному инспектору, у того нещадно разболелась голова. Вообще вся эта история казалась ему весьма странной, а что его главным образом интересовало – так это подробности ссоры, случившейся накануне вечером между владелицей галереи Роч и ее… хм… женихом. Потому что – люди, специально отряженные на поиски последнего, сообщили об этом ближе к вечеру – Максиме Ольмедилья Санчес, двадцати восьми лет, холостой, по профессии – фотомодель, исчез, и о местонахождении его ничего не известно. Важная деталь: два свидетеля – шофер такси и консьерж соседнего дома – показали, что видели молодого человека с похожими внешними данными выходящим из подъезда дома Хулии между полуднем и четвертью первого. А Менчу, согласно предварительному заключению судебного медика, была задушена, находясь лицом к убийце, который предварительно нанес ей по передней части шеи удар, оказавшийся смертельным, между одиннадцатью часами утра и полуднем. Что же касается бутылки, засунутой горлышком во влагалище жертвы (джин «Бифитер», на три четверти полна), главный инспектор Фейхоо – доставивший себе удовольствие несколько раз, не смягчая выражений, напомнить о ней своим собеседникам в отместку за их шахматную галиматью, – считал ее важным доказательством того, что причины преступления могли быть сексуального характера. В конце концов, убитая – тут главный инспектор сдвинул брови и придал своему лицу выражение, соответствующее обстоятельствам, – не отличалась, как сами сеньорита Хулия и дон Сесар только что объяснили ему, безупречными моральными качествами. Что же до предположительной связи между убийством сеньориты Роч и гибелью профессора Ортеги, теперь она могла считаться вполне очевидной ввиду исчезновения картины. Он дал еще несколько разъяснений, со вниманием выслушал ответы Хулии, Муньоса и Сесара на свои новые вопросы, а в заключение назначил всем троим явиться утром в полицейский участок.

– А вы, сеньорита, можете не тревожиться за свою безопасность, – прибавил он, задержавшись в передней и глядя на Хулию с важным видом начальника, вполне владеющего ситуацией. – Мы теперь знаем, кого нам искать. Спокойной ночи.

Закрыв за ним дверь, Хулия прислонилась к ней спиной и посмотрела на обоих своих друзей. Глаза ее теперь были спокойны, но под ними залегли глубокие темные круги. Она много плакала от горя и ярости, мучительно сознавая собственное бессилие Сначала плакала молча, когда они с Муньосом обнаружили тело Менчу. Потом, когда появился Сесар, с изменившимся от тревоги и волнения лицом, она прижалась к нему, как в детстве, и разрыдалась, уже не сдерживаясь, цепляясь руками за его плечи и захлебываясь слезами, а антиквар, обняв ее, гладил по голове и шептал на ухо бесполезные слова утешения. Не только смерть подруги привела девушку в такое состояние. Это сказалось, как пробормотала она сама, судорожно всхлипывая, сквозь ливень обжигающих лицо слез, невыносимое напряжение всех последних дней, унизительное сознание того, что убийца продолжает играть их жизнями абсолютно безнаказанно, уверенный в своей власти над ними.

Полицейский допрос, несмотря на всю свою тягостность, оказал на нее положительное действие, вернув ей чувство реальности. Идиотское упорство, с каким Фейхоо отказывался признать очевидное, фальшивая снисходительность, с которой он кивал, не понимая ничего и даже не делая попыток понять, в ответ на подробные объяснения о происшедшем, данные ему всеми троими, ясно показали Хулии, что с его стороны многого ожидать не приходится. Телефонный звонок инспектора, отправленного домой к Максу, и появление двух свидетелей окончательно утвердили Фейхоо в его типично полицейской идее: самый простой мотив является и самым вероятным. Он согласился, что вся эта шахматная история довольно интересна и что, несомненно, она во многом дополняет подробности случившегося. Но что касается сути дела, то это, простите, просто смешно… Такая важная деталь, как бутылка, окончательно расставила все точки над «i». Чистой воды криминальная патология. Ибо, сеньоры, что бы там ни писали в детективных романах, истина – она всегда на виду.

– Теперь уже нет никаких сомнений, – сказала Хулия. Шаги полицейского еще доносились с лестницы. – Альваро был убит, так же как и Менчу. Кто-то уже давно следит за этой картиной.

Муньос, стоя у стола с засунутыми в карманы пиджака руками, смотрел на листок бумаги, на котором, как только удалился Фейхоо, он записал то, что было на карточке, найденной возле трупа Менчу. Сесар сидел на диване, где Менчу провела свою последнюю ночь, и со все еще потрясенным видом смотрел на опустевший мольберт. Услышав слова Хулии, он покачал головой.

– Это не Макс, – проговорил он после короткого размышления. – Абсолютно невозможно, чтобы этот недоумок сумел все так организовать…

– Но он был здесь. Во всяком случае, на лестнице. Антиквар пожал плечами в знак смирения перед очевидным, но без особой убежденности.

– Значит, тут замешан кто-то еще… Если Макс был, скажем так, рабочей силой, то этот «кто-то» дергал за ниточки. – Он медленно поднял руку и поднес указательный палец ко лбу. – И голова у него работает совсем не плохо.

– Таинственный игрок. И он выиграл партию.

– Пока нет, – сказал Муньос, и оба взглянули на него с удивлением.

– Картина ведь теперь у него, – возразила Хулия. – Если это не называется «выиграть»…

Шахматист поднял глаза от лежащих на столе бумаг, и девушке показалось, что его расширенные зрачки, хотя и устремленные на нее, видят вовсе не эти четыре стены со всем, что в них есть, а блуждают по некоему таинственному, далекому пространству, населенному сложными математическими и шахматными комбинациями.

– С картиной или без картины, но партия продолжается, – возвестил Муньос, показывая им листок бумаги, на котором стояло:

…Ф: Л Фе7? – ФbЗ+ Kpd4? –b7: с6

– На этот раз, – принялся объяснять он, – убийца указывает не один ход, а целых три. – Он подошел к своему плащу, висевшему на спинке стула, и достал из кармана походные шахматы. – Первый из них отчетливо просматривается: Ф:Л, то есть черный ферзь съедает белую ладью… Эта ладья олицетворяла Менчу Роч – точно так же, как в этой партии белый конь олицетворял нашего друга Альваро, а на картине – Роже Аррасского. – Давая пояснения, Муньос в то же время ловко и привычно расставляя фигуры на доске. – Таким образом, до настоящего момента эта черная королева съела две фигуры из находящихся в игре. А на практике, – он коротко взглянул на Сесара и Хулию, подошедших поближе, чтобы лучше видеть доску, – взятие двух фигур выливается в два убийства… Наш противник отождествляет себя с черным ферзем, когда же какая-либо другая черная фигура берет белую – как это случилось два хода назад, когда мы потеряли первую белую ладью, – то ничего особенного не происходит. По крайней мере, насколько нам известно.

– А зачем вы поставили эти вопросительные знаки после двух ближайших ходов белых? – спросила Хулия, пальцем указывая на листок.

– Это не я. Они уже стояли на карточке: убийца предвидит два наших следующих хода. Полагаю, эти вопросительные знаки – нечто вроде приглашения сделать именно эти ходы… «Если вы сделаете это, то я сделаю вот что», говорит он нам. И, таким образом, – он передвинул несколько фигур, – партия будет выглядеть так:

Фламандская доска

– Как вы сами можете видеть, произошли важные изменения. Взяв ладью на b2, черные предвидели, что мы сделаем оптимальный в данной ситуации ход: переведем нашу белую королеву с e1 на е7. Это дает нам преимущество: линию диагональной защиты, угрожающую черному королю, движения которого и так довольно ощутимо ограничивают белые конь, слон и пешка, находящиеся поблизости от него… Считая делом решенным, что мы сыграем именно так, как мы сейчас сыграли, черный ферзь переходит с b2 на bЗ, чтобы подкрепить своего короля и поставить под угрозу шаха белого короля, которому ничего больше не остается, кроме как перейти – как мы и сделали – на соседнее поле справа, убегая с с4 на d4, подальше от ферзя…

– Это третий шах, который он нам устраивает, – заметил Сесар.

– Да. И это можно истолковать по-разному… Например: за третьим шахом следует поражение, и как раз на третьем шахе убийца выкрадывает картину. Кажется, я понемногу начинаю узнавать его. Даже его своеобразное чувство юмора.

– А что теперь? – спросила Хулия.

– Теперь черные съедят нашу белую пешку, стоящую на c6 своей пешкой с клетки b7. Этот ход прикрыт черным конем, находящимся на b8… Дальше наш черед ходить, но противник в своей записке не предлагает нам никаких вариантов… Он как будто хочет сказать: теперь ответственность за то, как вы надумаете поступить, лежит на вас, а не на мне.

– А как мы собираемся поступить? – задал вопрос Сесар.

– У нас только один перспективный вариант: продолжать игру нашей королевой. – При этих словах шахматист взглянул на Хулию. – Но, поступая так, мы рискуем потерять ее.

Хулия пожала плечами. Единственное, чего она желала, – это чтобы поскорее наступил финал, сколь бы великим ни был риск.

– Будем ходить королевой, – сказала она.

Сесар, заложив руки за спину, наклонился над доской – точно так же, как делал, пытаясь рассмотреть поближе какое-нибудь старинное фарфоровое изделие, относительно качества которого у него не было твердой уверенности.

– Этот белый конь, стоящий на b1, тоже выглядит плоховато, – негромко сказал он, обращаясь к Муньосу. – Как вы считаете?

– Да. Сомневаюсь, чтобы черные позволили ему долго оставаться здесь. Своим присутствием он создает им угрозу с тыла, будучи главным подспорьем для атаки белой королевы… Как и белый слон на d3. Эти две фигуры, вместе с королевой, являются решающими.

Мужчины молча переглянулись, и Хулия ощутила между ними импульс взаимной симпатии, которой никогда не замечала раньше. Это было как безмолвная солидарность двух уже смирившихся с неизбежным спартанцев в Фермопильском ущелье, уловивших среди прочих звуков приближающийся шум персидских колесниц.

– Я отдал бы что угодно, чтобы узнать, кого из нас олицетворяет каждая из этих фигур… – заметил Сесар, поднимая бровь. Его губы изогнулись в бледной улыбке. – Честно говоря, не хотелось бы узнать себя в этом коне.

Муньос поднял палец.

– Это рыцарь, не забывайте: Knight. Это звание более почетно.

– Я не имел в виду звание. – Сесар с озабоченным видом рассматривал фигуру. – Вокруг этого коня, рыцаря или как вам будет угодно, даже в воздухе пахнет порохом.

– И я так думаю.

– Это вы или я?

– Понятия не имею.

– Откровенно сознаюсь вам: я предпочел бы, чтобы меня на этой доске представлял слон.

Муньос задумчиво свесил голову набок, не отрывая глаз от доски.

– Я тоже. Он находится в большей безопасности, чем конь.

– Вот это я и имел в виду, дорогой мой.

– Что ж, желаю, чтобы вам повезло.

– И я вам также. Пусть последний погасит свет.

За этим диалогом последовало продолжительное молчание. Его нарушила Хулия, обратившись к Муньосу:

– Раз уж сейчас наша очередь делать ход, каким он будет?.. Вы говорили насчет белой королевы…

Шахматист скользнул взглядом по доске, впрочем, без особого внимания. Все возможные комбинации уже были проанализированы его работающим, как машина, мозгом.

– Сначала я подумывал о том, чтобы взять черную пешку на c6 нашей пешкой с d5, но это значило бы предоставить противнику слишком большую передышку… Так что мы передвинем нашу королеву с е7 на е4. Тогда ближайшим ходом мы просто отведем короля и сможем устроить шах черному королю. Наш первый шах.

Сесар собственноручно передвинул белую королеву на соседнюю с королем клетку. Хулия заметила, что, несмотря на все усилия антиквара казаться спокойным, его пальцы при этом слегка дрожали.

– Да, все именно так, – утвердительно кивнул Муньос, и все трое снова воззрились на доску.

Фламандская доска

– А как теперь поступит он? – спросила Хулия.

Муньос, скрестив руки на груди и не отводя глаз от доски, на несколько мгновений задумался. Но когда последовал ответ, Хулии стало ясно, что он обдумывал не ход, а целесообразность его разъяснения.

– У него есть несколько возможностей, – уклончиво проговорил он. – Какие-то из них более интересные, какие-то – менее… Первые также и более опасны. Начиная с этого момента партия разветвляется, как дерево; имеется как минимум четыре варианта. Одни из них грозят впутать нас в длинную и сложную игру, что, возможно, входит в намерения нашего противника… Другие могли бы решить исход партии в четыре-пять ходов.

– А каково ваше мнение? – спросил Сесар.

– Свое мнение я предпочел бы пока держать при себе. Сейчас ход черных.

Он собрал фигуры, сложил доску и опять сунул ее в карман плаща. Хулия смотрела на него с любопытством.

– То, что вы недавно говорили, весьма странно… Я имею в виду чувство юмора убийцы. Вы сказали, что начали даже понимать его… Вы действительно находите во всем этом нечто юмористическое?

Шахматист ответил не сразу.

– Можете называть это юмором, иронией или как вам будет угодно… – произнес он наконец. – Но любовь нашего врага к игре слов бесспорна. – Он положил руку на лежащий на столе листок бумаги. – Видите ли, есть нечто, чего вы пока еще не поняли… Убийца, используя знаки Ф: Л, устанавливает связь между гибелью вашей подруги и ладьей, съеденной черной королевой. Ведь фамилия Менчу была Роч, не так ли? А это слово, так же, как и английское rook, может быть истолковано как roca – скала, но, кроме того, еще и как roque – тура: так иногда в шахматах называют ладью.


– Утром приходили из полиции. – Лола Бельмонте смотрела на Хулию и Муньоса так, словно лично на них возлагала ответственность за это событие.

– Все это просто… – Она поискала подходящее слово, но, так и не найдя его, обернулась к мужу за подсказкой.

– Весьма неприятно, – произнес Альфонсо и снова вернулся к прежнему занятию – откровенному разглядыванию бюста Хулии. Было очевидно, что полиция полицией, а он только что поднялся с постели. Темные круги под припухшими со сна веками придавали ему вид потрепанного бонвивана.

– Не просто весьма неприятно! – Лола Бельмонте наконец нашла соответствующий термин и даже подалась вперед на стуле всем своим сухим, костлявым телом. – Это был просто позор: знаете ли вы такого-то, знакомы ли вы с такой-то… И все это с таким видом, как будто мы и есть преступники.

– А мы вовсе не преступники, – с циничной серьезностью вставил ее муж.

– Не болтай глупостей! – Лола Бельмонте метнула на него злобный взгляд.

– У нас тут серьезный разговор.

Альфонсо издал короткий смешок сквозь зубы.

– У нас тут треп и пустая потеря времени. Единственная реальность заключается в том, что картина пропала, а вместе с ней – и наши деньги.

– Мои деньги, Альфонсо, – заметил Бельмонте со своего инвалидного кресла. – Если ты не против.

– Ну, это просто я так выразился, дядя Маноло.

– Тогда выражайся соответственно.

Хулия помешала ложечкой в своей чашке. Кофе был холодный, и она подумала: интересно, Лолита подала его таким нарочно? Правда, они с Муньосом явились к Бельмонте неожиданно, незадолго до полудня, якобы для того, чтобы поставить дона Мануэля и его семейство в известность о случившемся.

– Вы полагаете, картина найдется? – спросил старик. Он встретил их в домашнем свитере и тапочках, однако с искренней любезностью, несколько компенсировавшей недоброжелательство и холодность его племянницы. Теперь, сидя с чашечкой кофе на коленях, он выглядел подавленным, просто убитым. Известие об исчезновении картины и смерти Менчу было для него настоящим потрясением.

– Делом занимается полиция, – ответила Хулия. – Они найдут картину, я уверена.

– Насколько мне известно, существует черный рынок, где торгуют произведениями искусства. Фламандскую доску могут продать за границу.

– Да. Но полиция располагает подробным ее описанием. Да и я сама передала им несколько фотографий. Так что вывезти ее из страны будет нелегко.

– Не понимаю, как этим людям удалось войти в вашу квартиру… Полицейский сказал мне, что у вас там стоит решетка и электронная сигнализация.

– Может быть, Менчу сама открыла дверь. Главный подозреваемый – это Макс, ее жених. Имеются свидетели, видевшие, как он выходил из подъезда.

– Знаем мы этого жениха, – буркнула Лола Бельмонте. – Они на днях заходили вместе. Такой высокий красивый парень. Я тогда еще подумала: уж чересчур красивый… Надеюсь, его скоро поймают, и он получит по заслугам. Для нас, – она взглянула на пустой прямоугольник на стене, – эта потеря просто невосполнима.

– По крайней мере, мы сможем получить страховку, – сказал Альфонсо, улыбаясь Хулии, как лис, обхаживающий курятник. – Благодаря предусмотрительности этой очаровательной девушки. – Тут он вспомнил кое о чем и поспешил придать своему лицу соответствующее выражение: – Хотя, конечно, это не вернет к жизни вашу подругу…

Лола Бельмонте сердито взглянула на Хулию.

– Ну, знаешь ли, если бы картина еще и не была застрахована… – Она говорила, презрительно выпячивая нижнюю губу. – Но сеньор Монтегрифо говорит, что по сравнению с тем, что за нее можно было выручить, эта страховка – просто курам на смех.

– Вы уже говорили с Пако Монтегрифо? – поинтересовалась Хулия.

– Да. Он позвонил рано утром. Практически он вытащил нас из постели своим звонком. Поэтому, когда появилась полиция, мы были уже в курсе событий… Монтегрифо – настоящий кабальеро. – Она бросила на мужа взгляд, исполненный плохо скрытой укоризны. – Я же говорила: это дело с самого начала пошло не так, как надо.

Альфонсо жестом дал понять, что он умывает руки.

– Предложение бедняжки Менчу было вполне приемлемым, – сказал он. – Я не виноват, если потом все осложнилось. Да и, в конце концов, последнее слово всегда оставалось за дядей Маноло. – Он преувеличенно уважительным полупоклоном-полукивком указал на инвалида. – Не правда ли?

– Об этом будет отдельный разговор, – отрезала племянница.

Бельмонте взглянул на нее поверх чашки, которую в этот момент подносил к губам, и Хулия уловила в его глазах знакомый сдержанный блеск.

– Картина пока что является моей собственностью, Лолита, – проговорил старик, аккуратно вытерев губы вытащенным из кармана мятым носовым платком. – Хорошо ли шло дело, плохо ли, украли картину или нет, это касается меня. – Некоторое время он молчал, как будто размышляя над этим, потом его глаза встретились с глазами Хулии, и в них была искренняя симпатия. – Что касается этой девушки, – он ободряюще улыбнулся ей, словно это она нуждалась в поддержке, – я уверен, что ее поведение и действия в данной истории безупречны… – Он повернулся к Муньосу, который еще ни разу не раскрыл рта – Вам не кажется?

Шахматист сидел в своем кресле, вытянув ноги и сплетя пальцы под подбородком. Услышав вопрос, он заморгал, точно не сразу сумел оторваться от каких-то сложных размышлений, и склонил голову набок.

– Вне всякого сомнения, – ответил он.

– Вы по-прежнему считаете, что любую тайну возможно разгадать, руководствуясь математическими законами?

– Да.

Этот короткий диалог кое о чем напомнил Хулии.

– Что-то сегодня не слышно Баха, – заметила она.

– После того, что случилось с вашей подругой, а также после исчезновения картины, думаю, сегодня музыка неуместна. – Бельмонте словно на несколько мгновений унесся мыслью куда-то далеко, потом загадочно улыбнулся. – Как бы то ни было, тишина, молчание ничуть не менее важны, чем организованные звуки… Как вы считаете, сеньор Муньос?

И на этот раз шахматист согласился со своим собеседником.

– Это верно, – сказал он, и чувствовалось, что слова старого музыканта вызвали у него интерес. – Наверное, это как на фотографических негативах. Фон, на котором, казалось бы, нет никакого изображения, также несет информацию… А что, то же самое и у Баха?

– Разумеется. У Баха имеются отрицательные звуковые пространства, периоды молчания, не менее красноречивые, чем ноты, аккорды, темп и так далее… А вы, значит, занимаетесь еще и изучением незаполненных пространств в ваших логических системах?

– Конечно. Это все равно что взглянуть на то же самое с другой точки. Временами это похоже на сад: смотришь с одного места – и не видишь никакой упорядоченности, а посмотришь с другого – и оказывается, что он спланирован в строгом геометрическом порядке.

– Боюсь, – произнес Альфонсо, язвительно окидывая взглядом обоих, – что для меня час еще слишком ранний, чтобы участвовать в столь ученых беседах. – И, поднявшись, ленивой походкой направился к бару. – Кто-нибудь желает рюмочку?

Ему никто не ответил, и Альфонсо, пожав плечами, принялся готовить себе виски со льдом. Потом облокотился на сервант и, подняв стакан, кивнул в сторону Хулии.

– А в этой истории с садом что-то есть, – подытожил он, поднося стакан к губам.

Муньос, казалось, не слышавший этого замечания, теперь смотрел на Лолу Бельмонте. Его неподвижность напоминала неподвижность охотника, подстерегающего добычу, только глаза его оживляло уже так хорошо знакомое Хулии выражение пристального внимания и размышления: единственный признак того, что под кажущимся безразличием этого человека к чему бы то ни было, кроме шахмат, скрываются острый ум, живой дух и чуткий интерес к событиям, совершающимся во внешнем мире. Он собирается сделать ход, удовлетворенно подумала девушка, чувствуя себя в надежных руках, и отпила глоток холодного кофе, чтобы скрыть невольно появившуюся на губах сообщническую улыбку.

– Думаю, – медленно проговорил Муньос, на сей раз обращаясь к племяннице дона Мануэля, – что и для вас это явилось тяжелым ударом.

– Само собой. – Лола Бельмонте взглянула на дядю с еще большим укором.

– Эта картина стоит целое состояние.

– Я имел в виду не только экономическую сторону дела. Ведь вы, кажется, разыгрывали эту партию… Вы увлекаетесь шахматами?

– Да, немного.

Ее муж поднял свой стакан с виски.

– Вообще-то она играет превосходно. Мне ни разу не удавалось у нее выиграть. – Потом, немного поразмыслив над тем, что сказал, подмигнул: – Хотя игрок я далеко не блестящий, – и отпил большой глоток.

Лола Бельмонте подозрительно смотрела на Муньоса. У нее вид одновременно святоши и хищницы, подумала наблюдавшая за ней Хулия: эти слишком длинные юбки, эти тонкие костлявые руки, похожие на когтистые лапы, этот твердый взгляд, крючковатый нос, агрессивно устремленный вперед подбородок… Она заметила, как напряжены сухожилия на тыльной стороне ладоней Лолы, как побелели костяшки пальцев, словно готовых вцепиться во что-нибудь. Опасная гарпия, сказала она себе, злобная и надменная. Совсем не трудно было представить, как она смакует сплетни и разные словесные гадости, как изливает на других собственные комплексы и разочарования. Ущемленная личность, зажатая в тисках обстоятельств. Атака против короля как критическое отношение ко всякой власти, которая не есть она сама; жестокость и расчетливость, сведение счетов с чем угодно и с кем угодно… С дядей, с мужем… Может быть, с целым светом. Фламандская доска как навязчивая идея, живущая в этом болезненном, нетерпимом мозгу. И эти худые нервные руки: в них достаточно силы, чтобы убить ударом в затылок, чтобы задушить шелковым платком… Хулия легко представила себе ее в плаще и солнечных очках. Однако ей никак не удавалось усмотреть какую-либо связь между Лолой Бельмонте и Максом. Это уже попахивало абсурдом.

– Не так уж часто, – продолжал между тем Муньос, – встречаешь женщин, играющих в шахматы.

– А я вот играю. – Лола Бельмонте, похоже, насторожилась, изготовилась к обороне. – Вы что – не одобряете этого?

– Напротив. По-моему, это прекрасно… На шахматной доске можно воплощать то, что на практике-я имею в виду реальную жизнь – оказывается невозможным… Как вы думаете?

Она сделала неопределенный жест, как человек, никогда не задававшийся подобным вопросом:

– Может быть. Я всегда смотрела на шахматы просто как на игру. Как на способ провести время.

– И думаю, что вы обладаете большими способностями к этой игре. Действительно не совсем обычное явление – женщина, хорошо играющая в шахматы…

– Женщина способна делать хорошо все, что угодно. Другой вопрос, что нам это не дозволяется.

Муньос уголком рта изобразил ободряющую улыбку.

– Вы любите играть черными? Обычно им приходится довольствоваться оборонительными действиями… Инициативой владеют белые.

– Это чушь собачья. Я не понимаю, почему черные должны покорно сидеть и смотреть, как белые надвигаются на них. Это как в той знаменитой поговорке: мол, место женщины – на кухне. – Она прямо-таки испепелила мужа презрительным взглядом. – Почему-то все считают, что всему голова – мужчина.

– А разве не так? – с легкой улыбкой полюбопытствовал Муньос. – Например, в партии, нарисованной на картине, исходная позиция вроде бы показывает преимущество белых. Черный король под угрозой. А черная королева поначалу просто бесполезна.

– В этой партии черный король ничего не значит. Вся ответственность ложится на королеву. На королеву и на пешки. Эта партия выигрывается действиями королевы и пешек.

Муньос пошарил в кармане и достал листок бумаги.

– Вы не проигрывали вот этот вариант?

Лола Бельмонте с явным недоумением взглянула сначала на собеседника, затем на листок, который он протянул ей. Глаза Муньоса поблуждали по комнате и в какой-то момент, как бы случайно, встретились с глазами Хулии. Отлично сыграно, прочел он во взгляде девушки, но выражение его лица осталось по-прежнему непроницаемым.

– Думаю, что да, – сказала через некоторое время Лола Бельмонте. – Белые отвечают пешкой на пешку, ферзь рядом с королем, на следующем ходу будет шах… – Она удовлетворенно посмотрела на шахматиста. – Тут белые решились на ход ферзем, и, похоже, это правильный вариант.

Муньос утвердительно кивнул головой:

– Согласен с вами. Но меня больше интересует следующий ход черных. Что бы вы сделали?

Лола Бельмонте подозрительно прищурилась. По-видимому, она пыталась уяснить себе истинную цель этих расспросов. Потом она вернула листок Муньосу.

– Я уже давненько не играла эту партию, но помню по меньшей мере четыре варианта: черная ладья берет коня, что приводит к довольно скучной победе белых за счет действий пешек и королевы… Другой вариант: кажется, отдается конь за пешку. Черный ферзь также берет ладью, или же слон берет пешку… В общем, возможностей великое множество. – Она взглянула на Хулию, потом опять на Муньоса – Но я не понимаю, какое это может иметь отношение…

– Как вам удается, – невозмутимо перебил ее Муньос, – выигрывать черными?.. Не скажете ли вы мне, как шахматист шахматисту, в какой именно момент вы достигаете перевеса?

Лола Бельмонте высокомерно пожала плечами.

– Мы можем сыграть, когда вам будет угодно. Так вы и узнаете.

– Буду очень рад и ловлю вас на слове. Но есть один вариант, о котором вы не упомянули, может быть, просто забыли. Вариант, предполагающий размен ферзей. – Он сделал короткое движение рукой, точно сметая фигуры с воображаемой доски. – Вы знаете, что я имею в виду?

– Конечно, знаю. Когда черный ферзь съедает пешку на d5, размен ферзей приобретает решающее значение. – На лице Лолы Бельмонте заиграла жестокая торжествующая улыбка. – И черные выигрывают. – Ее глаза хищной птицы на миг с презрением остановились на муже и снова устремились на Хулию. – Жаль, что вы не играете в шахматы, сеньорита.


– И что вы думаете? – спросила Хулия, как только они оказались на улице.

Муньос наклонил голову набок. Он шагал по правую руку от Хулии, по внешнему краю тротуара, губы его были плотно сжаты, отсутствующий взгляд временами чуть задерживался на лицах идущих навстречу прохожих. Девушка заметила, что шахматист не горит желанием отвечать на вопрос.

– Технически, – проговорил он наконец с явной неохотой, – это могла бы быть она. Она знает все возможности этой партии, а кроме того, хорошо играет. Я бы сказал: довольно хорошо.

– Кажется, вы не очень убеждены…

– Есть кое-какие детали, которые не вписываются.

– Но она приближается к тому представлению, которое у нас сложилось о нем. Она наизусть знает партию с картины. Она обладает достаточной силой, чтобы убить человека – мужчину или, женщину – и в ней есть нечто такое, от чего в ее присутствии становится неуютно… – Девушка сдвинула брови, вспоминая, что еще добавить к описанию Лолы Бельмонте. – Похоже, она плохой человек. Кроме того, она относится ко мне с повышенной антипатией, а почему – не понимаю… Ведь, если верить тому, что она говорит насчет женщин, я, в общем-то, довольно точно соответствую ее идеалу: независимая, свободная от семейных уз, с определенной долей уверенности в себе… Современная, как выразился бы дон Мануэль.

– Может быть, именно из-за этого она и испытывает к вам неприязнь. Потому что вы таковы, какой она хотела, но не сумела стать… У меня не очень хорошая память на все эти сказки, которые так любите вы и Сесар, но все же мне помнится, что злая ведьма в конце концов возненавидела свое зеркало.

Несмотря на малоподходящие обстоятельства, Хулия рассмеялась.

– Возможно, что и так… Мне бы это никогда не пришло в голову.

– Ну так вот я вам подсказал. – Муньос полуулыбнулся. – Постарайтесь в ближайшие дни не есть яблок.

– Ничего. Со мной ведь два моих принца. Вы и Сесар. Слон и конь, так, кажется?

Муньос перестал улыбаться.

– Это не игра, Хулия, – сказал он, чуть помедлив. – Не забывайте об этом.

– Я не забываю. – Она взяла его под руку и почувствовала, как он едва ощутимо напрягся. Похоже, он испытывал неловкость, но она не убрала своей руки. Ей становился все более симпатичен этот странный, неуклюжий и молчаливый чудак. Шерлок Муньос и Хулия Ватсон, подумала она, смеясь про себя, ее вдруг охватила безудержная веселость, пригасило которую лишь внезапное воспоминание о Менчу.

– О чем вы думаете? – спросила она шахматиста.

– Да все об этой племяннице.

– И я тоже. Она и правда до мелочей соответствует тому, что – или кого – мы ищем… Хотя, судя по всему, вы не слишком убеждены в этом.

– Я не сказал, что это не она была той женщиной в плаще. Я говорю только, что не узнаю в ней нашего таинственного противника…

– Но некоторые вещи ведь совпадают! Вам не кажется странным, что, будучи лицом весьма заинтересованным, всего через несколько часов после того, как у нее похитили картину, стоящую целое состояние, она вдруг забыла о своем возмущении и начала преспокойно говорить на шахматные темы?

– Хулия отпустила руку Муньоса и остановилась перед ним, глядя прямо в глаза. – Или она великая лицемерка, или шахматы значат для нее гораздо больше, чем кажется. В любом случае она оказывается фигурой подозрительной. Может быть, она все время притворялась. С момента звонка Монтегрифо у нее было более чем достаточно времени, чтобы, понимая, что полиция непременно явится к ней, подготовить то, что вы называете линией обороны.

Муньос кивнул.

– В самом деле, это возможно. В конце концов, она шахматистка. А шахматист умеет пользоваться различными средствами. Особенно когда речь идет о выходе из сложных ситуаций…

Некоторое время он шел молча, уставившись на носки ботинок. Потом поднял глаза на Хулию и отрицательно покачал головой.

– Не думаю, чтобы это была она. Я всегда представлял себе, что, когда мы с ним окажемся лицом к лицу, я испытаю какое-то особое чувство. А сейчас я ничего не чувствую.

– А вам не приходило в голову, что, вероятно, вы уж чересчур идеализируете нашего врага? – после минутного колебания задала вопрос Хулия. – Разве не может случиться, что, будучи разочарованным действительностью, вы отказываетесь верить фактам?

Муньос остановился и бесстрастно взглянул на девушку. Его сощуренные глаза сейчас ничего не выражали.

– Да, я думал об этом, – негромко сказал он, не отводя от нее тусклого взгляда. – И я не исключаю такой возможности.

Несмотря на лаконизм шахматиста, Хулия поняла, что есть что-то еще. Его молчание, его склоненная к плечу голова, этот невидящий взгляд, затерянный в каких-то недоступных ей пространствах, внушили ей уверенность, что мысли его заняты чем-то другим, ничего общего не имеющим с Лолой Бельмонте.

– До чего еще вы додумались? – спросила она, не в силах сдержать любопытства. – Вы что – обнаружили там что-то еще, о чем не хотите говорить со мной?

Муньос не ответил.


Они зашли в магазин Сесара, чтобы в подробностях описать ему свое посещение дома Бельмонте. Антиквар ожидал их с беспокойством и, едва услышав звон колокольчика, поспешил навстречу, чтобы сообщить новость:

– Задержали Макса. Сегодня утром, в аэропорту. Полчаса назад звонили из полиции… Он в участке возле музея Прадо, Хулия. И хочет видеть тебя.

– Почему именно меня?

Сесар пожал плечами, словно желая сказать: я могу знать многое о голубом китайском фарфоре или о живописи девятнадцатого века, но психология альфонсов, да и преступников вообще, пока еще не стала одной из моих специальностей.

– А что с картиной? – спросил Муньос. – Вы не в курсе, ее не нашли?

– Сильно сомневаюсь. – Голубые глаза антиквара излучали беспокойство. – Думаю, именно в этом и заключается проблема.


Инспектор Фейхоо, похоже, не испытывал особого восторга от новой встречи с Хулией. Он принял ее в своем кабинете, под портретом короля и календарем Управления государственной безопасности. Было заметно, что настроение у него отвратительное. Не приглашая посетительницу сесть, он сразу перешел к делу.

– Это не совсем соответствует нашим правилам, – сухо заговорил он, – потому что речь идет о человеке, которого подозревают в двух убийствах… Но он настаивает: говорит, что не станет давать официальные показания, пока не повидается с вами. И его адвокат, – казалось, он вот-вот не удержится и выскажет вслух все, что думает о представителях этой профессии, – тоже согласен.

– Как его нашли?

– Это было нетрудно. Вчера вечером мы разослали его приметы повсюду, в том числе на контрольно-пропускные пункты на границах и в аэропорты. Сегодня утром он был опознан пограничниками в аэропорту Барахас, откуда собирался вылететь в Лиссабон по фальшивому паспорту. При задержании он не оказал сопротивления.

– Он сказал вам, где картина?

– Он не сказал абсолютно ничего. – Фейхоо поднял толстый указательный палец с квадратным ногтем. – Ну, разумеется, кроме того, что он невиновен. Такие заявления нам здесь частенько приходится выслушивать: это нечто вроде обязательной программы. Но когда я предъявил ему показания свидетелей – таксиста и консьержа, он сломался. И начал просить адвоката… Тогда же он потребовал и встречи с вами.

Сделав приглашающий жест в сторону двери, он вывел ее из кабинета и провел по коридору до другой двери, охраняемой полицейским в форме.

– Я буду здесь – на случай, если понадоблюсь. Он настаивал на том, чтобы встретиться с вами без свидетелей.

Дверь за спиной девушки заперли на ключ. Макс сидел на одном из двух стульев, привинченных к полу с обеих сторон стоявшего посередине комнаты деревянного стола. Окон в комнате не было, не было и другой мебели: только грязные стены, покрытые чем-то вроде больших матрацев. На Максе был мятый свитер, рубашка с расстегнутым воротом, волосы растрепаны, косичка расплетена, несколько длинных прядей свисали ему на глаза и уши. Руки, лежавшие на столе, были скованы наручниками.

– Здравствуй, Макс.

Он поднял голову и долгим взглядом посмотрел на Хулию. Под глазами у него были темные круга, он выглядел растерянным, утомленным, как после долгой и трудной работы, так и не принесшей желанного результата.

– Наконец-то хоть одно дружеское лицо, – произнес он с усталой иронией и кивнул в сторону второго стула.

Хулия предложила ему сигарету, которую он закурил с жадностью, приблизив лицо к протянутой ею зажигалке.

– Зачем ты хотел меня видеть, Макс?

Прежде чем ответить, он некоторое время смотрел на нее. Что-то он тяжеловато дышит, отметила про себя Хулия. Он больше не походил на молодого красавца-волка, скорее, на загнанного в свою нору кролика, слышащего приближение хоря. Может быть, полицейские били его, подумала про себя Хулия. Хотя синяков вроде не видно. Нет, теперь уже больше не бьют задержанных. Больше не бьют.

– Я хочу предупредить тебя, – сказал он.

– Предупредить меня?

Макс ответил не сразу. Он курил со скованными руками, держа сигарету перед лицом.

– Она была уже мертва, Хулия, – тихо проговорил он. – Это не я. Когда я вошел в твою квартиру, она была уже мертва.

– Как тебе удалось войти? Это она открыла тебе дверь?

– Я же сказал, она была мертва… во второй раз.

– Во второй раз? Значит был еще и первый?

Положив локти на стол, Макс стряхнул пепел с сигареты и подпер небритый подбородок большими пальцами обеих рук.

– Погоди… – Он почти выдохнул это слово; казалось, он смертельно устал. – Лучше я расскажу все с самого начала… – Он снова поднес к губам сигарету, затянулся и, прищурив глаза, выпустил струю дыма. – Ты знаешь, как Менчу обозлилась на Монтегрифо. Она металась по дому, как зверь в клетке, ругалась, угрожала… Кричала: «Он ограбил меня, он ограбил меня!» Я постарался успокоить ее, мы стали говорить более разумно. И мне пришла в голову одна идея.

– Какая идея?

– У меня есть кое-какие связи. Люди, способные вывезти из страны все, что угодно. Вот я и сказал Менчу, что неплохо бы свистнуть ван Гюйса. Сначала она просто взбесилась: орала на меня, ругалась, все толковала, что вы с ней подруги, ну и так далее… Потом поняла, что тебе от этого вреда не будет. Страховка покрыла бы все, что надо, а что касается процента, который ты должна была получить от продажи картины… ну, тут мы что-нибудь придумали бы. Потом.

– Я всегда знала, что ты абсолютный сукин сын, Макс.

– Да. Возможно. Но это не имеет никакого значения… Главное то, что Менчу приняла мой план. Она должна была сделать так, чтобы ты привезла ее к себе. Пьяную, накачанную… ну, в общем, ты знаешь. Правда, я и не предполагал, что она так здорово справится с этой ролью… На следующее утро, когда ты уйдешь, я должен был позвонить – узнать, все ли в порядке. Так я и сделал, а потом поехал к тебе. Мы упаковали доску таким образом, чтобы не было заметно, что это она. Менчу дала мне ключи, я взял их… Я должен был поставить машину внизу, на улице, и вернуться за ван Гюйсом. А после того, как я уйду с картиной, Менчу должна была задержаться, чтобы устроить пожар.

– Какой пожар?

– У тебя дома. – Макс нехотя усмехнулся. – Это входило в программу. Мне жаль…

– Что?!.. – Хулия, возмущенная, потрясенная, ударила кулаком по столу.

– И ты еще смеешь… Ах, Боже мой, какое благородство!.. – Усилием воли взяв себя в руки, она обвела глазами стены, чтобы немного успокоиться, затем снова посмотрела на Макса. – Вы оба, наверное, просто с ума сошли: нормальным такого не придумать.

– Мы были в здравом уме и продумали все до мелочей. Менчу инсценировала бы какой-нибудь несчастный случай: ну, скажем, не очень хорошо загасила окурок – с кем не бывает? А при таком количестве растворителей и красок, как у тебя там… Мы решили, что она постарается выдержать у тебя в доме как можно дольше, а потом выскочит, задыхаясь, вся в дыму и в истерике, и начнет звать на помощь. Как бы скоро ни приехали пожарные, полдома успело бы выгореть дотла… – Он как-то виновато пожал плечами, словно извиняясь за то, что все вышло не так, как было запланировано. – И никто на свете не сумел бы доказать, что ван Гюйс не сгорел вместе со всем остальным. Ну а потом – сама можешь догадаться… Я собирался продать картину в Португалии владельцу одной частной коллекции, с которым у меня уже бывали дела… Помнишь, как мы встретились с тобой на рынке? Так вот, как раз перед этим мы с Менчу переговорили с посредником… Конечно, Менчу пришлось бы отвечать за пожар, устроенный в твоем доме, но, поскольку это считалось бы несчастным случаем, да к тому же вы с ней подруги, вряд ли ей бы сильно досталось. Ну, был бы крупный разговор с домовладельцами, ну, заплатила бы сколько-нибудь – вот и все. А с другой стороны, она говорила, что просто мечтает увидеть, какую рожу состроит Пако Монтегрифо.

Хулия недоверчиво покачала головой.

– Менчу была неспособна на такое.

– Менчу была способна на все, – возразил Макс. – Так же, как и мы с тобой.

– Ты просто сволочь, Макс.

– Теперь уже это не имеет никакого значения. – Макс прикрыл глаза, опустил плечи. – Важно вот что: у меня ушло примерно полчаса на то, чтобы пригнать машину и поставить ее на твоей улице. Помню, туман был густой, я никак не мог найти, где припарковаться, и все время смотрел на часы: а вдруг тебе взбредет в голову вернуться пораньше… Было, наверное, около четверти первого, когда я снова поднялся к тебе. На этот раз не звонил: открыл сам, твоими ключами. Менчу лежала в прихожей – лицом вверх, глаза открыты. Сначала я подумал: наверное, просто сдали нервишки, вот и хлопнулась в обморок. А потом, когда наклонился, увидел этот кровоподтек на горле… Она была мертва, Хулия. Мертва… еще совсем теплая… Я чуть не рехнулся от страха. Я понял, что, если позвоню в полицию, мне потом придется долго объясняться… Так что я швырнул ключи на пол, закрыл дверь и бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через четыре ступеньки. Думать о чем-то я был просто неспособен. Ночь проторчал в какой-то гостинице: от ужаса глаз не сомкнул, только ворочался с боку на бок. Утром рванул в аэропорт… Что было дальше, ты знаешь.

– Когда ты видел Менчу мертвой, картина была еще там?

– Да. Это было единственное, на что я взглянул, кроме… кроме нее… Доска лежала на диване, завернутая в газеты и обмотанная клейкой лентой, я сам ее туда положил. – Макс с горечью усмехнулся. – Но забрать ее мне не хватило смелости. И без нее, подумал, проблем достаточно.

– Но ты говоришь, что Менчу лежала в прихожей, а мы-то нашли ее в спальне… Ты видел платок у нее на шее?

– Не было у нее никакого платка. Просто голая шея и кровоподтек. Ее убили ударом по горлу, по самому кадыку.

– А бутылка?

Макс раздраженно дернул плечом.

– И ты туда же… Легавые только и делают, что допытываются, зачем я ей засунул туда бутылку. А я знать не знаю ни о какой чертовой бутылке, клянусь тебе. – Он поднес к губам окурок и жадно затянулся, а глаза его поверх сигареты смотрели на Хулию тревожно и подозрительно. – Менчу была мертва, вот и все. Ее убили ударом по горлу. Я к ней вообще не прикасался, тем более никуда не перетаскивал. Да и пробыл-то я у тебя, наверное, меньше минуты… Похоже, это сделал кто-то другой, потом.

– Когда «потом»? Ты же говорил, что убийца к тому времени уже ушел.

Макс наморщил лоб, силясь припомнить.

– Не знаю. – Он явно недоумевал. – Может, он вернулся после моего ухода. – И тут он побледнел, словно внезапно поняв что-то. – Или, может быть… – Хулия заметила, как дрожат его скованные руки, – может быть, он все это время находился там… Спрятался где-нибудь… И поджидал тебя.


Они решили разделиться, чтобы действовать скорее и эффективнее. Пока Хулия ходила к Максу и затем пересказывала услышанное от него главному инспектору (который при этом даже не попытался скрыть своего скептицизма), Сесар и Муньос всю вторую половину дня посвятили расспросам соседей. Уже под вечер все трое собрались в старом кафе на улице Прадо, за круглым мраморным столиком. История, поведанная Максом, была, что называется, разобрана по косточкам и детально обсуждена во всех подробностях. Чашки давно опустели, в пепельнице, стоящей посредине стола, росла гора окурков. Собеседники, окутанные дымом, наклонялись друг к другу и говорили шепотом, едва слыша один другого сквозь гул голосов, доносившийся с соседних столиков. Они выглядели как трое заговорщиков.

– Я верю Максу, – заключил наконец Сесар. – В том, что он говорит, есть смысл. В общем-то, вся эта история с похищением картины вполне в его духе, но я не могу себе представить, чтобы он оказался способен на все остальное… Бутылка джина – это уж слишком, дорогие мои. Даже для такого типа, как он. С другой стороны, теперь мы знаем, что там появлялась и женщина в плаще. Лола Бельмонте, Немезида или черт ее знает кто.

– А почему не Беатриса Остенбургская? – спросила Хулия. Антиквар укоризненно посмотрел на нее.

– Такого рода шутки в данном случае, по-моему, абсолютно неуместны. – Он беспокойно поерзал на стуле, взглянул на все,еще бесстрастного Муньоса и – то ли в шутку, то ли всерьез – скрестил пальцы, чтобы отогнать любой призрак, могущий вертеться поблизости. – Женщина, бродившая вокруг твоего дома, была из плоти и крови… Во всяком случае, я надеюсь, что это так.

Он пришел на встречу сразу же после разговора с консьержем из дома, соседнего с домом Хулии. Консьерж знал Сесара в лицо, поэтому рассказал все, что мог. Например, то, что между двенадцатью и половиной первого, заканчивая подметать тротуар перед своим подъездом, он видел, как высокий молодой человек с длинными волосами, заплетенными в косичку, вышел из подъезда дома Хулии и направился вверх по улице к припаркованной у края тротуара машине. Однако немного позже – тут в голосе антиквара прорвалось сдерживаемое волнение, как если бы он рассказывал какую-нибудь захватывающую светскую историю, – возможно, через четверть часа, забирая с улицы пустой мусорный бак, консьерж чуть не столкнулся с блондинкой в плаще и темных очках… Повествуя об этом, Сесар понизил голос, предварительно окинув настороженным взглядом соседние столики, как будто таинственная женщина могла сидеть за одним из них. Консьерж, по его собственным словам, не рассмотрел ее как следует, потому что она прошла дальше по улице, в том же направлении, что и молодой человек с косичкой… Не мог он с уверенностью утверждать и то, что женщина вышла именно из подъезда Хулии. Просто, подняв бак и повернувшись к дому, он оказался с ней лицом к лицу. Нет, полицейским, допрашивавшим его утром, он не рассказывал об этом, потому что его ни о чем таком не спрашивали. Да, в общем-то, добавил консьерж, почесывая висок, он и сам-то даже не вспомнил бы ни о молодом человеке, ни о блондинке в очках, не спроси его об этом дон Сесар. Нет, насчет того, был ли у нее в руках пакет или сверток, он тоже затрудняется ответить. Он просто видел светловолосую женщину, которая шла по улице. Больше ничего.

– На улице, – заметил Муньос, – полным-полно светловолосых женщин.

– В плащах и темных очках? – возразила Хулия. – Это могла быть Лола Бельмонте. Я в это время была у дона Мануэля, и ни ее, ни ее мужа дома не было.

– Нет-нет, – почти перебил ее Муньос. – В полдень вы уже были у меня, в шахматном клубе. Мы бродили по улицам около часа, а к вам пришли в час или чуть позже. – Он посмотрел на Сесара, и тот ответил ему понимающим взглядом, что не укрылось от внимания Хулии. – Если убийца ждал вас, то, видя, что вы не возвращаетесь, он был вынужден изменить свой план. Так что он взял картину и ушел. Может быть, это спасло вам жизнь.

– Почему он убил Менчу?

– Возможно, он не ожидал встретить ее там и просто убрал нежелательную свидетельницу. Может, он и не собирался съедать ладью черной королевой… Не исключено, что это просто блестящая импровизация.

Сесар негодующе поднял бровь.

– Ну знаете ли, дорогой мой, по-моему, «блестящая» – это уж слишком.

– Называйте, как вам угодно. Изменить тактику прямо по ходу дела, применить вариант, более соответствующий ситуации, и оставить рядом с телом карточку с записью предлагаемых ходов… – Шахматист помедлил, обдумывая сказанное. – Я успел взглянуть на нее. Надпись сделана не от руки, а напечатана на пишущей машинке – на «Оливетти» Хулии, как сказал Фейхоо. И никаких отпечатков пальцев. Тот, кто сделал это, действовал спокойно, но быстро и четко. Как часы. На мгновение девушке вспомнилось, каким был Муньос несколько часов назад, когда они ожидали прихода полиции. Ни к чему не прикасаясь, ничего не говоря, он опустился на колени возле тела Менчу и принялся рассматривать визитную карточку убийцы так же внимательно и бесстрастно, как смотрел на шахматную доску в своем клубе имени Капабланки.

– Все-таки не понимаю, зачем Менчу открыла дверь…

– Она подумала, что это Макс, – предположил Сесар.

– Нет, – возразил Муньос. – У Макса был ключ – тот самый, который мы нашли на полу, войдя в квартиру. Она знала, что это не Макс.

Сесар вздохнул, вертя на пальце перстень с топазом.

– Меня не удивляет, что полиция так вцепилась в Макса, – сказал он, хмурясь. – Просто больше уже некого подозревать. Если так пойдет и дальше, скоро некого будет и убивать… А если сеньор Муньос будет продолжать строго руководствоваться своими дедуктивными системами, знаете, что получится?.. Вы представляете себе? Вы, дражайший мой, стоите в окружении трупов, как в последнем действии «Гамлета», и приходите к неизбежному выводу: «Я – единственный, кто остался в живых, следовательно, по логике вещей, если исключить невозможное, то есть всех этих покойников, то убийца – это я…» И сдаетесь полиции.

– Это еще не аксиома, – заметил Муньос. Сесар неодобрительно взглянул на него.

– Что убийца – это вы?.. Прошу прощения, дорогой друг, но этот разговор приобретает опасное сходство с диалогом двух пациентов сумасшедшего дома. У меня и в мыслях не было возводить на вас…

– Я не это имел в виду. – Шахматист рассматривал свои руки, лежавшие на столе по обе стороны пустой чашечки из-под кофе. – Я говорю о том, о чем вы упомянули минуту назад: что больше уже некого подозревать.

– Только не говорите мне, – недоверчиво пробормотала Хулия, – что у вас есть свои соображения на этот счет.

Муньос поднял глаза и взглянул прямо в глаза Хулии. Потом негромко прищелкнул языком и склонил голову набок.

– Возможно, – ответил он.

Хулия горячо принялась выпытывать у него, в чем дело, но ни ей, ни Сесару не удалось вытянуть из шахматиста ни слова. Он сидел с отсутствующим видом, уставившись на поверхность стола между неподвижными кистями лежащих на нем рук, как будто видя в разводах мрамора таинственные движения воображаемых фигур. Временами по его губам пробегала, как тень, смутная улыбка, за которой он всегда скрывался, когда не желал выходить на контакт с внешним миром.


11. АНАЛИТИЧЕСКИЙ ПОДХОД | Фламандская доска | 13. СЕДЬМАЯ ПЕЧАТЬ