home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава шестая

Импозантный господин Г. и другие

БЕСТУЖЕВ ДО СИХ ПОР не мог избавиться от некоторой эйфории: он впервые в жизни оказался в Париже. Набравшись смелости, перефразировать поэта: «Париж! Как много в этом звуке для сердца русского слилось!» Некоторой странностью, право же, отмечена загадочная русская душа: дважды в этом столетии французы приходили на нашу землю с мечом, немало еще в России осталось живых, хотя и одряхлевших ветеранов последней с ними войны, а вот поди ж ты, ни малейшей неприязни к французам у подавляющего большинства русских людей нет, Франция продолжает оставаться этакой землей обетованной, а Париж… О, Париж… Бестужева это касалось в полной мере, немало мужчин из их семейства воевали с французами в обе кампании, и добрая половина из них с этих войн не вернулись, тем не менее он не испытывал ничего, кроме помянутой эйфории, сродни легкому опьянению. Встретивший его на вокзале неожиданно для него посланец Гартунга вез его в экипаже через новые авеню и кварталы, располагавшиеся меж площадью Согласия и аркой Звезды – и Бестужев сразу окунулся в ту веселую кипучую жизнь, что тотчас же чувствуется при въезде в Париж и поневоле захватывает каждого новоприбывшего. Веселая, оживленная, изящно одетая парижская толпа, заполнившая большие бульвары, бесконечные кафе, от чьих вывесок мельтешит в глазах, бесконечные вопли снующих в превеликом множестве мальчишек-газетчиков, щелканье бичей кучеров омнибусов, крики торговцев, подвижные рекламы, роскошнейшие витрины больших магазинов, кряканье автомобильных гудков, сонмы велосипедистов – и велосипедисток! – величественные полицейские-ажаны, усатые, пузатые, гороподобные, важно дирижирующие уличным движением. А уж нарядные парижанки, среди коих нет ни одной некрасивой!

Пусть Париж уступал в населении Вене – это был совершенно другой город, шумом, гамом, карнавальным многоцветием и неустанным коловращением жизни в первые часы прямо-таки подавивший Бестужева.

– Вы действительно прибыли по высочайшему повелению? – спросил Гартунг.

Чуточку сердясь на себя за то, что Париж все еще держал его в плену, Бестужев ответил честно:

– Увы, Аркадий Михайлович, истине это не соответствует, каким бы лестным для меня это предположение ни казалось. Конечно, государь придает нашей миссии большое значение и изволит лично следить за ее ходом, но высочайшим повелением никто из нас не облечен… По-моему, эта формулировка применительно к служебным командировкам почти сошла на нет.

Ах, как импозантен и даже, не побояться этого слова, величествен был Аркадий Михайлович Гартунг, многолетний глава русского политического сыска в Париже! Благородная осанка, удлиненное аристократическое лицо, красиво уложенные седые волосы, небрежная властность в движениях и словах… Без сомнения, он чуточку рисовался перед новоприбывшим – очень тонко, неуловимо почти – но человек, конечно же, был незаурядный, если вспомнить все, что о нем известно… С первых минут Бестужев почувствовал, что попадает под обаяние этого респектабельного господина – и напомнил себе, что всего лишь столкнулся с профессиональной игрой, теми актерскими талантами, которые обязан проявлять всякий принадлежащий к их ремеслу, если ему требуется в кратчайшие сроки обаять собеседника. Напомнил – и не забывал более…

Изящным жестом смахнув длинный столбик серого сигарного пепла, Гартунг продолжал с легкой улыбкой:

– Алексей Воинович, вы уж простите престарелого рамолика… но я, признаюсь вам честно, не буду разубеждать наших французских друзей, отчего-то решивших, что именно по таковой формулировке вы и прибыли. Я не стану подтверждать, но и ничего опровергать не стану, хорошо? Честное слово, это послужит только на пользу делу. Французишки, надобно вам знать – забавный и странный народец. Дважды после известной революции свергали реставрированную монархию, ныне свое будущее иначе как республиканским и не мыслят… но в то же время огромный процент из них испытывает нечто вроде почтительного пиетета перед любыми монархическими атрибутами. Да-да, именно так и обстоит. Всякий из них, важно выпятив грудь, будет битый час распинаться в своих республиканских убеждениях, а вот подсознательно испытывает почтение к титулам, придворным званиям, ко всему, что связано с монархией. Нашим друзьям я, признаться, плачу щедро, французишки, между нами, продажны гораздо более любого из центральных европейских народов… И тем не менее порой для моих здешних конфидентов преимущественное значение имеют даже не деньги, а российский орден в петлицу, медаль с профилем государя, не просто золотые часы, а те, что украшены выложенным бриллиантиками императорским нашим орлом. И если они в вашем лице увидят офицера и дворянина, прибывшего по высочайшему повелению…

– Бога ради, – сказал Бестужев. – Поступайте, как считаете нужным, вашей компетентности можно только завидовать…

– Давайте поговорим сначала о темах бытовых, житейских. Насколько я знаю, в Вене вы действовали с паспортом на немецкую фамилию?

Бестужев старательно изобразил на лице легкое восхищение профессиональной осведомленностью собеседника. На деле он давно знал от Васильева, что Гартунг держит в Берлине и Вене особых агентов, в чью задачу входит информировать его не о дичи, а как раз о деятельности коллег

– Да, там я был российским немцем, – сказал Бестужев. – Вы же понимаете, в этом случае несколько иное отношение.

– Разумеется. Но вот здесь, во Франции, личина немца, или боша, как лягушатники выражаются, может вам только повредить. Паспортного контроля вы, разумеется, не проходили?

– Нет, конечно, – сказал Бестужев. – С чего бы? Никаких подозрений я не вызывал. Я даже таможенного контроля не проходил по причине отсутствия багажа.

– Отлично. Старый паспорт отдайте мне, я его немедленно уничтожу.

Бестужев усмехнулся:

– Аркадий Михайлович, мысли у нас работали в одинаковом направлении. Старый паспорт я уничтожил, когда экспресс пересек французскую границу, таковы были инструкции.

Он беззастенчиво лгал – старый паспорт и сейчас покоился во внутреннем кармане сюртука. Всего-навсего предосторожность, продиктованная не какими-то подозрениями, возникшими бы после слов Васильева (не было пока что подозрений), а исключительно желанием обеспечить себе некую долю самостоятельности…

Гартунг поднял бровь:

– Вот как? Ну что ж, тем лучше… Вот, возьмите, – он достал из-под бумаг книжку российского заграничного паспорта, положил ее перед Бестужевым. – Теперь вы будете – Иван Савельевич Руссиянов из города Костромы, купеческого сословия. Данные эти я вносил собственноручно, и придумал их тоже сам. «Руссиянов» – тут моментально возникает перекличка со словом «Россия», «Иван» – ну конечно же, привычное для французов, типично русское имя… ну, а «Савельевич» – ради капельки «экзотик рюсс». Все продумано. Консульскую отметку я уже проставил, как мне и положено по… – он тонко улыбнулся, – видимым миру служебным обязанностям вице-консула. Собственно, любой приезжий иностранец должен еще в течение пятнадцати дней после прибытия объявить о себе в префектуре, но это правило существует исключительно на бумаге, никто и никогда его не выполняет, что французов нисколечко не заботит. Да и сомневаюсь я, что вам придется торчать здесь две недели.

– Вашими молитвами… – усмехнулся Бестужев.

– Далее. Поразмыслив, я пришел к выводу, что вам не стоит связываться с отелями. Дорогие и респектабельные порой стесняют людей нашей с вами профессии…

– Да, пожалуй.

– Я знаю, как это бывает: приходится создавать себе некий образ и постоянно следить за его соблюдением, к тому же иные неизбежные встречи с определенными людьми могут привлечь внимание персонала… В общем, я устроил вам гарсоньерку – так французы именуют маленькую холостяцкую квартирку. Она неплоха, в хорошем районе, достаточно близко от центра… Теперь – передвижения… Я позволил себе и тут решить за вас, практически с этого момента мы можете пользоваться «вуатюр де гран ремиз» – постоянный извозчик, нанятый на продолжительное время через компанию, оказывающую услуги именно такого рода.

– Ну что же, остается еще раз вас поблагодарить…

– Что вы, – с обаятельнейшей улыбкой сказал Гартунг, – я лишь стремлюсь в силу своих обязанностей максимально обеспечивать вас всем необходимым…

У Бестужева, говоря по совести, возникли подозрения, что дело тут отнюдь не в скрупулезном следовании служебным обязанностям. Ручаться можно, что извозчик этот – человек Гартунга и будет прилежно докладывать о всех передвижениях Бестужева. Боже упаси, ничего странного или способного вызвать недоверие тут нет – прекрасно известно, что Аркадий Михайлович всегда желал быть предельно информированным, особенно когда речь идет о таком деле… Абсолютно все на этом свете Аркадий Михайлович стремится использовать в видах дальнейшей карьеры – но это ведь, господа, ничего криминального в себе не заключает, дело житейское…

– С французскими полицейскими агентами вы познакомитесь чуть позже, когда придет для этого время, – сказал Гартунг тоном начальника. – А вот с моим агентом, который будет вам сопутствовать, я вас познакомлю в самом скором времени, как только мы все обговорим.

– Француз?

– Русский. Вариант, можно сказать, классический: молодой человек из богатой, приличной семьи, поддавшись то ли общему настроению умов, то ли тяге к острым ощущениям, связался с революционерами, конкретнее, с эсерами-максималистами. Ничего противозаконного совершить, в общем, не успел, но на заметку в Охранном попал – и родители, как следует разбранив сыночка, от греха подальше отправили его в Париж, без всякой цели, попросту желая подержать какое-то время подальше от России. Наш герой, изрядно натерпевшись страху в пределах отечества, решительно отошел от политики, стал вести здесь приятную жизнь светского жуира. Родительского ежемесячного содержания, естественно, казалось недостаточно, вот тут я… – Гартунг тонко улыбнулся, – и принял живейшее участие в его судьбе. Дело в том, что в здешних эмигрантских кругах знакомства у него обширнейшие – молодой человек умен, хитер и пронырлив, исхитрился обернуть все так, что никто не считает его дезертиром либо предателем святого дела революции. Его попросту не принимают всерьез, считая недалеким барчуком, от которого, слава богу, вовремя отделались по его же собственному побуждению. В общем, он постоянно бывает в кругу здешних эмигрантов самых разных политических течений, частенько дает деньги на «святое дело»… Источник, конечно, как вы уже догадываетесь, иногда приносит пользу. А главное – вне всяких подозрений. Точно так же, если вам случится пересечься с кем-то из наших клиентов – а Париж, сами знаете, ими кишит, – не будете вызывать подозрений и вы. Молодой костромской купчик, не стесненный в средствах, вульгарно выражаясь, закатился развеяться в Париж, – подмигнув, Гартунг изобразил пальцами некое подобие дрыгающихся в вульгарном танце женских ножек. – Аполитичен полностью, недалек, форменный Тит Титыч… Детали образа вы, разумеется, продумаете сами, вы, я слышал, весьма толковый офицер, учить вас нечего… Как и обращению с подобного рода агентурою.

– Да, пожалуй, – сказал Бестужев исключительно для того, чтобы не оставаться безгласным слушателем в положении прилежно выслушивающего наставления школяра.

– Отсюда плавно вытекает необходимость реквизита… – он окинул Бестужева внимательным взглядом. – Ваш нынешний наряд категорически не подходит. Вы напоминаете то ли сотрудника похоронного бюро, то ли унылого венского бухгалтера… Я так понимаю, это было необходимо для роли, принятой на себя в Вене?

– Да, именно, – сказал Бестужев. – Скучный, бесцветный немчик самого что ни на есть филистерско-бухгалтерского облика…

– Я так и подумал. Но здесь ваша новая личина требует качественно иного оформления. Костромской купчик, впервые в жизни покинувший пределы империи и прибывший не куда-нибудь – в Париж…

Он замолчал, глядя испытующе.

– Понимаю, – сказал Бестужев. – Шикарнейший костюм, дорогой и самый модный, но при этом практически все карикатурно преувеличено… но карикатура – в меру. Чуть-чуть кричащий галстук, чуть-чуть вульгарный жилет, не совпадающий стилем с костюмом, часовая цепочка излишне массивна, бриллиант в галстучной заколке излишне велик… Запонки, трость, перстни, связка брелоков на часовой цепочке – все чуточку за пределами стильности… Костромской купчик, одним словом, ошеломленный Парижем и желающий себя показать…

– Прекрасно, – сказал Гартунг, наклонив голову. – Главное – не переборщить, не превратить в полную карикатуру… Впрочем, я вижу, вас не следует учить… Вам потребуются деньги на экипировку?

– Ни копейки. Мне выделены вполне достаточные казенные суммы, достаточно навестить отделение банка, счет номерной…

– Если только возникнет необходимость, обращайтесь без стеснения, мои фонды полностью к вашим услугам.

– Право, нет нужды, – сказал Бестужев, про себя раздраженный легкой приторностью этой сцены, напоминавшей незабвенные беседы господ Чичикова и Манилова. – Деньги в моем распоряжении и правда солидные. Аркадий Михайлович, по-моему, теперь самое время поговорить о деле, коли мы покончили со всем житейским

Гартунг аккуратнейшим образом притушил окурок сигары в небольшой медной пепельнице в виде вогнутого кленового листа.

– Да, разумеется, – сказал он. – В делах наших, увы, нет ничего срочного, требовавшего бы немедленного обсуждения, потому я и позволил себе отвлекаться на житейские мелочи. Итак, Алексей Воинович… Я, кажется, знаю, зачем Гравашолю аппарат Штепанека. Я до сих пор не имею стопроцентной уверенности, у меня нет конкретных агентурных донесений, которые прямо сообщали бы, что Гравашоль именно этим намерен заняться, но, если проанализировать все, что нам известно, сделать логические выводы и отсечь все несообразное… Через неделю во Францию должен прибыть высокий гость…

Он взял со стола французский иллюстрированный журнал и молча показал Бестужеву первую страницу, украшенную фотопортретом величественного мужчины средних лет с безупречными усами, чья грудь была украшена таким количеством высших орденов нескольких европейских держав, какое свойственно только коронованным особам.

– Ах, вот как… – сказал Бестужев сквозь зубы. – Даже так?

– Я прилежно изучил все, что нам – и нашим французским амфитрионам – известно о Гравашоле, – сказал Гартунг. – Достоверно известно, что он с давних пор согласно анархической доктрине прямо-таки мечтал совершить покушение на какое-нибудь особо высокопоставленное лицо. Президент Французской республики, – Гартунг неподражаемо улыбнулся, – его отчего-то не интересует. Нисколечко…

Бестужев тоже позволил себе усмехнуться:

– Да, если быть чуточку циником, то французский президент – мишень, прямо скажем, второсортная для такого матерого волка, как Гравашоль…

Улыбаясь одними глазами, Гартунг кивнул:

– Уж если быть циниками, которых к тому же сейчас не слышит ни одна живая душа, – мишень не то что второсортная, а, пожалуй что, и вовсе десятого сорта… Его величество, – он показал глазами на журнал, – дело другое. Его страна, конечно, не входит в ограниченное число великих держав, но все же, согласитесь, следует сразу за ними в некоей неписаной табели о рангах. Вот именно. Если принять извращенную логику террористов, король – достойная мишень для столь самовлюбленного деятеля подполья, как Гравашоль. По моим сведениям, он поддерживает самые тесные отношения с представителями некоторых самых крайних анархических течений в стране его величества, и вот уже две недели как наши агенты – и там, и здесь – отмечают значительное оживление контактов и связей меж этими господами по обе стороны границы.

– Визит будет официальным? – спросил Бестужев.

– В том-то и беда, Алексей Воинович, в том-то и беда… Сугубо официальный визит, обе стороны намерены провести серьезнейшие переговоры… по слухам, – он вновь неподражаемо улыбнулся, – касаемо более согласованной и более жесткой политики по отношению к Германской империи. Сугубо официальный визит. Вам нужно объяснять, в чем с нашей точки зрения скверная сторона подобной поездки?

– Нет нужды, – сказал Бестужев. – Коли уж визит официальный, его величество прямо-таки обязан будет жить в точно определенных резиденциях, посещать точно определенные здания, даже поездки по городу, то есть их маршруты, порой носят характер обязательности…

– И это самое уязвимое место, – кивнул Гартунг. – Я рискнул сделать предположение, что аппарат Штепанека Гравашолю понадобился именно затем, чтобы устроить наблюдение за… я пока что не знаю, за каким именно местом, но, безусловно, одним из тех, где его величество будет находиться достаточно долго, чтобы можно было спланировать покушение. Меры безопасности во время таких визитов вам тоже наверняка известны. В этом случае телеспектроскоп имеет громадное преимущество перед биноклем или подзорной трубой – на лиц, ведущих наблюдение с помощью таких оптических устройств, полиция обратит особое внимание… а вот телеспектроскоп можно, как явствует из вашего же подробного отчета, замаскировать так, что самая бдительная и опытная охрана его не заметит – а вот анархисты наблюдения смогут вести круглыми, сутками фигурально выражаясь, конечно, я помню, что в темноте аппарат бессилен так же, как и человеческий глаз… Разумеется, это не более чем моя догадка, но в ней, смею думать, есть резон…

– Да, безусловно, – медленно сказал Бестужев. – Другой надобности у Гравашоля просто-напросто быть не может. Все складывается, как кусочки китайской головоломки. Визит венценосной особы, вожак анархистов, одержимый идеей обессмертить себя на их уродливый манер, и вдобавок – телеспектроскоп… Нужно сориентировать французов на эту возможность…

– Вы полагаете, я до сих пор этого не сделал? – усмехнулся Гартунг без тени обиды. – Ну разумеется… И тем не менее, даже располагая моими данными, полиция ненамного продвинется вперед. Не существует физической возможности выявить все закрытые окна на возможном пути следования короля… или, скорее уж, в окрестностях его резиденции… за которыми может располагаться телеспектроскоп. Нужно ловить. Нужно их взять.

– Что вы предприняли?

– Вся агентура, коей я располагаю, поднята на ноги, – сказал Гартунг. – Равно как и вся агентура, какой располагают французы, в первую очередь бригада по розыску анархистов. Разумеется, самым надежным и действенным было бы послать на пограничную станцию роту жандармов, блокировать поезд, едва он пересечет границу, оцепить так, чтобы мышь не проскочила, устроить тщательнейший обыск во всех вагонах, на всех грузовых платформах, задержать всех подозрительных, кто только покажется хотя бы отдаленно похожим на изменившего внешность Гравашоля. Да, безусловно, это было бы самое лучшее. Но реальность, увы, нам этого не позволит. Подобная акция, согласитесь, была бы невозможна и в России, даже будь властям предержащим прекрасно известна наша информация… Верно?

– Да, пожалуй, – кивнул Бестужев. – Есть неписаные правила… На подобное пошли бы разве что в случае военных действий…

– Вот то-то и оно, – печально развел руками Гартунг. – Во Франции подобная эскапада тем более невозможна – то есть наши местные коллеги на нее пошли бы без малейших моральных препон, с превеликой охотой – но это потребует санкции властей, а власти никогда на такое не согласятся, моментально вспомнят о реакции общественного мнения, газетчиках, запросах в парламенте и прочих неудобствах, с коими вы великолепно знакомы из собственной практики… В особенности здешние власти – временные, выборные, трясущиеся за свои кресла, способные опрокинуться в результате газетной шумихи или парламентской бури в стакане воды… Ох уж эти французишки с их либерализмом! А впрочем, как я уже говорил, власти российские тоже не решились бы на столь решительную акцию…

– И что же, ничего нельзя сделать?

– Ну отчего же, – сказал Гартунг. – Мы проведем подобную акцию не на границе, а в Париже, только и всего. Будет гораздо меньше огласки. Поезд прибывает на вокзал затемно, ответственный будет не верховная власть страны, а парижский префект… а он человек решительный, понимает всю серьезность ситуации, и что немаловажно, сумеет предъявить «общественности» какую-нибудь убедительную сказочку, которую «общественность» проглотит без сопротивления. И никакой шумихи, полагаю, не будет. Поезд будет направлен на дальние пути, без всяких посторонних глаз оцеплен и обыскан…

– Гравашоль – хитрая лиса, – сказал Бестужев. – Он может сойти со своей шайкой – и с пленником – не доезжая до Парижа…

– Это предусмотрено, – тут же ответил Гартунг. – На пограничной станции в поезд подсядут несколько агентов бригады по розыску террористов и все время, пока состав идет по Франции, будут начеку. О результатах своих наблюдений они регулярно станут сообщать по телеграфу. Полиция в районах, примыкающих к железной дороге, поднята на ноги… Вы что-то хотите сказать?

– Нам в первую очередь нужен даже не Гравашоль, – сказал Бестужев. – Черт с ним, в конце-то концов, это исключительно французская головная боль. Пусть выскользнет Гравашоль и вся его шайка, сколько их ни есть… Нам необходим аппарат… И даже больше, чем аппарат, нам необходим Штепанек, потому что аппарат без Штепанека не стоит и ломаного гроша, меня в этом давно уже убедили… господа научные консультанты. Если будет перестрелка… Достаточно одной шальной пули…

– Не волнуйтесь, – мягко сказал Гартунг. – Я давно уже уяснил щекотливость ситуации… и прекрасно понимаю, что именно необходимо нам. Один бог ведает, чего мне это стоило, но я убедил французов. Если Гравашоль с сообщниками и впрямь сойдет с поезда, не доезжая до Парижа, и их опознают, ни малейших попыток их задержать предпринято не будет. Только самое квалифицированное наблюдение и не более того. В поезде будут не одни только французские агенты, но и лично мои, способные проконтролировать, как развернутся события при неожиданном повороте… Более того, если вскоре после пересечения границы Гравашоля определят, в поезд будут подсаживаться новые агенты. Я пытался предусмотреть все, что в человеческих силах – насколько это возможно. Или вы полагаете, что я что-то упустил?

Он произнес это ничуть не язвительно, наоборот, добродушнейшим образом. Он был так доброжелателен, предупредителен и преисполнен всей серьезности задачи, что даже неловко становилось сомневаться в его компетентности, не говоря уж о том, чтобы возражать, высказывать свои соображения, дополнять чем-то скороспелым своим. «Невероятного обаяния человек, – сердито подумал Бестужев, – поневоле поддаешься чарам этого мягкого, обволакивающего голоса, откровенного взгляда, ярко продемонстрированной готовности из кожи вон вывернуться… Вот именно, глаза. У Гартунга глаза абсолютно не выдают в нем профессионала тайной полиции – а это, будем справедливы, далеко не всем в нашем ремесле удается, иногда выдают именно что глаза».

– Ну что вы, Аркадий Михайлович, – сказал Бестужев искренне. – В данных обстоятельствах мне совершенно нечего добавить или предложить, вы продумали все…

– Есть некоторый опыт, – произнес Гартунг без тени похвальбы. Без малейшего ее внешнего проявления.

Прямо-таки идеальный служака, не без иронии подумал Бестужев, стараясь с помощью именно этих мыслей полностью освободиться от гартунговского недюжинного обаяния. Впору выдумать для него особую медаль: «За горение душою на службе». А меж тем, по достоверным данным, есть у этого человека и иная личина – потаенный честолюбец, одержимый мечтаньями о генеральском чине (пусть статском), любитель орденов, не гнушающийся приписать себе чужие заслуги, если есть уверенность, что все пройдет гладко. Конечно, все это еще не делает его уникумом, монстром – превеликое множество людей служат, обуреваемые теми же побуждениями, и, надо сказать, неплохо служат, так что к двойному дну следует относиться спокойно и принимать его, как нечто неизбежное, многим свойственное, ведь если быть честным наедине с собой, нужно сознаться, что и Бестужев принимал очередные награды и внеочередные чины отнюдь не равнодушно. Человеческая природа, да… Но мысли сейчас не об этом. Насущнейший вопрос звучит совершенно иначе: есть ли после всего, что говорил Васильев, необходимость «беречься» Гартунга всерьез? Правильно ли Бестужев понял то, что Васильев не выражал словами? Вопрос не столь уж пустяковый, ничуть не риторический…

– Ну что же, – сказал Гартунг, – поезд прибывает лишь завтра вечером, в вашем распоряжении более суток. Остается подумать, чем вас на это время занять.

– Возможно, мне имело бы смысл встретиться с французскими коллегами?

– Вряд ли, – сказал Гартунг. – Они вам не смогут дать ни малейшей зацепки, ни малейшего следа. Если бы было иначе, я бы давно знал. Вы с ними познакомитесь, конечно, – завтра, за несколько часов до прибытия поезда. Или у вас есть возражения? В конце концов, я вам не начальник, вы вправе выдвигать свои идеи, а то и требования ставить…

– Ну что вы, какие тут могут быть идеи и требования…

– В таком случае, я могу отвести вас к Сержу?

– К кому? Ах, к тому вашему агенту… Конечно, сделайте одолжение…

Он привстал, но Гартунг не пошевелился, и Бестужев уселся снова, что со стороны, конечно же, выглядело несколько неуклюже.

– Алексей Воинович, – проникновенно сказал Гартунг. – Вас ведь удивило то, что вам какое-то время придется выступать в роли заезжего костромского купчика, разгульного и недалекого? Не отпирайтесь, когда об этом шла речь, в глазах у вас стояло сильное изумление…

«Заметил, черт», – подумал Бестужев. И сказал как мог непринужденнее:

– Признаться, да. Удивление имело место быть, глупо скрывать. Я предпочел бы оставаться до поры до времени совершенно незаметным, а подобный купчик – фигура очень даже заметная…

– Ответ прост, Алексей Воинович, – ответил Гартунг. – Так надо. Я бы сказал больше – это необходимо. Возможны оч-чень интересные комбинации, в которых будет как нельзя более уместен именно что костромской купчик… Позвольте, я не стану сейчас вдаваться в подробности? Поверьте на слово, я не любитель театральных эффектов, просто-напросто ситуация требует. Вы опытный сыщик, толковый офицер, должны все понимать… Или все же вас такое не устраивает?

Он смотрел с такой обезоруживающей простотой, с таким дружеским расположением, что у Бестужева язык бы не повернулся возражать. В конце концов, его собеседник был опытнейшим мастером розыскного дела, делал первые шаги в их опасном ремесле, когда Бестужев еще и на свет-то не появился…

– Слушаюсь, – сказал Бестужев шутливо. – Вам виднее, Аркадий Михайлович.

– Ну вот и прекрасно, что все устроилось, – Гартунг наконец поднялся, высокий, без капли возрастной сутулости, осанкой напоминавший настоящего вельможу былых времен. – Экипаж ждет…

Направляясь к двери, Бестужев все же ощутил легкие угрызения совести. Он ни словечком не проговорился Гартунгу об американской конторе в Париже, куда Луиза отправила телеграмму с просьбой о помощи. Более того, он даже не обмолвился о том следочке, который ему под давлением жизненных обстоятельств дал незадачливый циркач месье Жак.

С одной стороны, это, как ни крути, было в чем-то вопреки кодексу профессиональной чести. С другой же… Он не хотел об этом думать, но его чуточку встревожили даже не слова Васильева, а глаза полковника при этом, интонация, с какой все было произнесено. Васильев тогда именно так и сказал: «Душа моя, если у вас есть возможность придержать в рукаве какие-то козыри – придержите. С Гартунгом невозможно играть, не имея на руках козырей вовсе, боком может выйти…»

В конце концов, Васильев знал Гартунга лучше, чем он – и гораздо дольше. В конце концов, ничего еще не поздно исправить: если Гравашоля удастся взять на вокзале, проблема решится сама собой, ни о чем говорить и не придется. Американцы им, в сущности, не конкуренты. Ну, а если что-то пойдет наперекосяк, утаенной пока что информацией можно будет и поделиться, промедление с ее оглаской ничему не повредит.

…Особо доверенный агент Гартунга с первых же минут общения вызывал у Бестужева не только тихую тоску, но и потаенное отвращение. Субъект этот, отрекомендовавшийся Сержем, более всего походил на провинциального «льва полусвета» либо столичного бездельника с мутными источниками средств к существованию. Фатовские усики «в ниточку», развязные манеры, все время балансирующие на грани амикошонства, сиречь в точном переводе с французского – панибратства. Увы, подобные субъекты сплошь и рядом нравятся дамам, а мужчин обезоруживают веселой, напористой наглостью, как уже подчеркивалось, не переходящей за те границы, где можно схлопотать по физиономии – потому что кто ж таких вызывает на дуэль?

Дело было, разумеется, не во внешнем облике и неприятных манерах. Даже без откровений Гартунга сразу становилось ясно, что этот тип – прохвост высшей марки, нимало не обремененный, хотя бы намеком на идейные убеждения и мораль. Ироничный парадокс в том, что с точки зрения жандарма такие вот беспринципные хлыщи в работе гораздо предпочтительнее любого интеллигента – или субъекта с претензиями на интеллигентность. Ибо частенько случается, что заагентуренный интеллигент по обычаю этой разновидности рода человеческого начинает биться в моральных терзаниях касаемо своего «падения», то бишь сотрудничества с Охранным. И давно уже офицеров наставляют, чтобы зорко следили за подопечным, не пропустили момент психологического надлома и постарались в этом случае с агентом навсегда разойтись. Потому что в нескольких печальных случаях доходило даже до убийства опекунов

В другом таилась неприязнь… Серж практически с самого начала принялся выплясывать, как это именуется меж своих. То и дело употреблял выражения вроде «наша работа», «наши задачи», «наши офицеры» – с таким видом, что становилось ясно: он себя искренне полагает равным с офицерами Охранного. Именно так: держится, словно является не заагентуренным скользким типом, а кадровым полноправным офицером или сотрудником в гражданских чинах. Это-то Бестужеву и не нравилось категорически: кроме писаной, существует еще и неписаная Табель о рангах, секретный сотрудник должен четко осознавать, что все же не ровня он своему курирующему чину… Вслух об этом практически никогда не говорится – разве что в тех случаях, когда агент ведет себя вовсе уж развязно и его следует незамедлительно осадить – но обычно подметка прекрасно осознает неписаную Табель, незримый рубеж…

Дошло даже до того, что Серж пару раз бесцеремонно назвал Бестужева попросту «ротмистром», с такой интонацией, словно и сам носил золотые погоны. Бестужев и это кротко стерпел, он всего лишь кивнул на спину извозчика – на что Серж беззаботно заявил, что «этот мизерабль» по-русски не понимает ни словечка, а во французском языке слова «ротмистр» применительно к офицерским чинам не имеется, так что можно вести себя совершенно свободно. Это было заявлено с той самой веселой, чуть ли не детской наглостью, так что Бестужев… ну, нельзя сказать, чтобы чуточку стушевался, однако попросту не мог сообразить, с помощью какой стратегии и тактики этой развязности противостоять…

Разумеется, вслух он своего неудовольствия не высказывал, даже намеками: как-никак это был секретный сотрудник, причем действительно, не соврал Гартунг, особо ценный. Еще когда они прогуливались пешком по красивейшему парку Трокадеро, Серж дал великолепную раскладку по революционной эмиграции в Париже: партии и самые яркие их представители, взаимоотношения меж различными течениями, главные конфликты, их суть и основные персоналии, вражда и дружба, даже взаимоотношения характера вовсе уж интимного, а также планы на будущее. Умен был, шельмец, и высокое свое содержание, Бестужев убедился, отрабатывал отлично. А потому приходилось, стиснувши зубы, терпеть его выходки, за иную из которых человек сторонний был бы осажен резко, жестко и незамедлительно. Что тут поделать – ценный агент… Еще полковник Зубатов, коего Бестужев, к искреннему сожалению своему, уже не застал в рядах, учил, что с ценным агентом следует обращаться, словно с любимой женщиной: беречь его, как зеницу ока, сносить все капризы и завышенные требования, пылинки, черт бы его побрал, сдувать с величайшим тщанием… Специфика работы-с, хотя порой на ум и приходит простое мужицкое: «Так бы и вмазал по сопатке!» Увы, увы, этого удовольствия жандармский офицер сплошь и рядом лишен, остается только чуточку завидовать полицейским чинам, чьи взаимоотношения с агентурою лишены и намека на хорошие манеры, взять хотя бы незабвенного пристава Мигулю…

Так что Бестужев свои внутренние протесты держал поглубже, не позволяя им вырваться наружу. Сидел, развалясь в экипаже, взирая на коловращение жизни вокруг с тем наивно-удивленным чванством, какое и полагалось костромскому купчику, впервые в жизни посетившему Париж: он и ошеломлен здешним шармом, чужим веселым и красочным многолюдством, но в то же время полон пресловутого купеческого ндрава, спесиво подумывая: это все очень красиво, конечно, ишь, мельтешат, только мы у себя дома заслуженный почет имеем, шапки перед нами за квартал сдергивает всякая шушера, так что зря строят из себя эти прыткие, юркие французишки на тонких ножках…

Выражаясь военным языком, меры по маскировке были предприняты убедительные. Бестужев вот уже третий час щеголял в дурно сидящей на нем, зато дорогущей пиджачной паре и чересчур уж пестром, на манер персидских узоров, цветном жилете, категорически не гармонировавшем с костюмом. Галстук был чересчур пышный и опять-таки не гармонировал, брильянты в булавке и перстне посверкивали натуральные, но вульгарно великоватые, на чересчур массивной часовой цепочке позвякивала целая связка увесистых брелоков, серебряная рукоять трости весом в добрый фунт представляла собой голую женщину в вызывающей позе, лаковые штиблеты сверкали, как сапоги только что выпущенного кавалергарда, волосы напомажены, взбиты коком, усики подстрижены на тот же фатовской манер, что у Сержа. Одним словом залетела ворона в высокие хоромы, выбрался в блестящий Париж незатейливый волжский купчик… Самое пикантное, что Бестужев несколько раз подмечал в проезжавших экипажах и на бульварах типусов, похожих на него, как две капли воды – без всякого сомнения, эти-то были настоящими. Хорошо еще, что парижане, по его наблюдениям, давненько притерпелись к подобным российским парвеню, перестали считать их чем-то экзотическим и не обращали ни малейшего внимания. Тяжеленько пришлось бы, если бы обитатели французской столицы на него пялились, как детишки на дрессированного медведя где-нибудь в российской провинции…

– И что теперь? – спросил Бестужев, перехватив смешливый взгляд юной француженки с тротуара и в который раз почувствовав себя то ли идиотом, то ли клоуном от Чинизелли.

– А теперь мы посетим одно интереснейшее местечко, – с загадочным видом ответил Серж, сидевший в столь же небрежной позе. – Я думаю, вам будет интересно…

– Точнее?

– Позвольте уж сделать вам сюрприз, ротмистр…

На сей раз Бестужев страдальчески вздохнул, уже не скрываясь:

– О господи! Серж, я же просил…

И недвусмысленно показал взглядом на спину кучера в белой шляпе, пресловутого «вуатюр де гран ремиз». Ему поневоле вспомнился клятый Густав, из-за которого все кончилось столь печально…

– Ну, это вы напрасно. Ни словечка по-русски не понимает, лягушатник, давно проверено.

Бестужев сказал менторским тоном:

– Береженого бог бережет. Излишняя осторожность в нашем веселом и увлекательном ремесле еще никому не повредила, а в вот пренебрежение оною… Вот кстати. Я надеюсь, вы знаете имя и точный адрес этого субъекта? Я Аркадия Михайловича понял так, что он давно вами привлекается…

– Да, конечно…

– Уточните смысл ваших слов, – сказал Бестужев прямо-таки ледяным тоном. – Ваше «да» означает первое или второе?

– Да и то и другое, собственно…

– Значит, имя и адрес вам известны?

– Разумеется. А зачем вам?

– Наберитесь серьезности, Серж, – сказал Бестужев тем же холодным, непререкаемым тоном. – Я понимаю, вы все чуточку разленились в прекрасном Париже, но ситуация сейчас, напоминаю, особенная. Дело предпринято по инициативе государя, лично им взято под особое внимание. К тому же в игре анархисты, а они народ серьезный. Да и полиция французская, как любой полиции изначально положено, может приставить к нам соглядатая.

– Ой, господи! Да они у Аркадия Михайловича из рук едят…

– Полиция, философски выражаясь, есть вещь в себе, – сказал Бестужев. – У нее есть свои внутренние побуждения, незыблемые правила. Как бы они ни были прикормлены, могут и любопытство проявить, каковое им положено. Вы, я слышал, получили некоторое образование? Значит, хоть краем уха наслышаны об условных рефлексах, открытых господином Павловым? Ну вот, у полиции, как и у собак ученого, есть свои условные рефлексы. Это очень хорошо, что вы знаете имя и адрес…

– А что такое?

– У меня самые широкие полномочия, милый Серж, – оказал Бестужев без тени улыбки. – Собственно, мне позволено все. Если выяснится, что этот молодчик к нам приставлен шпионить, я без колебаний готов пойти и на крайние меры. Соображаете? Тайна должна быть абсолютной…

– Шутите? – осведомился Серж с чуточку вымученной улыбкой.

– Ни капельки, – заверил Бестужев серьезно. – В конце концов, это не министр и даже не постовой полицейский, а вульгарный полицейский шпик, крапюль, так их, кажется, тут именуют добрые парижане? Если ударить ножом вот сюда, – он небрежно, легонько коснулся спины кучера, – все будет кончено мгновенно. Нож следует оставить в ране, иначе будет сильное кровотечение, исполняющий может запачкаться… Хотя… Нет нужды прибегать к таким, я бы сказал, мелодраматическим методам. Человека можно быстро и качественно придушить в три секунды, а Сена – река глубокая. Я так полагаю, и в Париже бывают случаи, когда подвыпивший кучер сверзится в реку так неудачно, что захлебнется и пойдет ко дну… Парижское простонародье, мне говорили, закладывает за ворот не хуже нашего…

Он зорко наблюдал за извозчиком, ни разу не обернувшимся к ним – и мог бы поклясться, что спина того примечательным образом напряглась, голова непроизвольно вжалась в плечи, вся поза стала словно бы застывшей – будто острехонький нож уже был нацелен в спину, точнехонько под левую лопатку. Понимаешь по-русски, сукин кот, с веселой злостью подумал Бестужев, прекрасно понимаешь, видывал я людей, нутром почуявших опасность – и чрезвычайно ты мне их сейчас напоминаешь. Ошибки быть не может. Интересное открытие, знать бы, где его место в головоломке…

– Ну вы уж, право, через край, Алекс… Иван Савельич, – промолвил Серж, определенно виляя взглядом. – Занесло вас неведомо и куда…

– Ничего подобного, – сказал Бестужев, упираясь в него тяжелым взглядом. – Инструкции, мне данные, предусматривают и подобные крайние варианты – а я, милейший Серж, стараюсь инструкции всегда выполнять от сих и до сих. Мы с вами подвизаемся не в обществе призрения немощных актеров и к благотворительным ведомствам вдовствующей императрицы Марии Федоровны отношения не имеем, наоборот. Это вы у нас, простите великодушно, человек сугубо цивильный, разомлевший на парижских бульварах, – а я воевал, мертвых насмотрелся, к смерти приобвыкся, мне хоть дюжину таких кучеров в Сену отправить головой вниз, спать буду спокойно и аппетит не испортится…

Он косился на кучера. Кучер был скован. Мысленно усмехаясь, Бестужев сказал уже благодушнее:

– Да не смотрите вы, Серж, взглядом испуганной газели, авось и обойдется без крайних мер… ну, а ежели что, я вас не заставлю его за ноги держать, не бойтесь, в одиночку справлюсь, мне не привыкать… Ну, далеко нам еще до вашего любопытного местечка?

– Да, собственно, прибыли уже… Вон та вывеска, видите?

Выходя из экипажа, Бестужев вновь вспомнил Вену, Густава, все то, к чему привело барское безразличие к прислуге. Украдкой бросил взгляд на смирнехонько восседавшего на козлах кучера, изучая его лицо. Он, конечно, мог и ошибаться, физиономия была чистейше выбрита на европейский манер, и прическа, конечно же, здешними мастерами сделана, но все равно, невозможно отделаться от впечатления, что эта курносая, чуточку конопатая физиономия гораздо более уместно смотрелась бы где-нибудь в Кинешме, Муроме или той же Костроме. У французов рожи другие, трудно объяснить словами, в чем заключается различие, но именно что другие…

Вывеска гласила: «Кафе "Веселый драгун"». Что-то начало всплывать в памяти у Бестужева, определенно, но он так и не вспомнил, в связи с чем это название звучало. Решив не ломать над этим голову, спустился вслед за Сержем по узенькой каменной лестнице с большими выбоинами посреди каждой ступеньки – за долгие годы оставлены подошвами бесчисленных посетителей, стало быть, заведение, похоже, существует давненько и, судя по первым впечатлениям, отнюдь не относится к числу фешенебельных, – в полуподвале расположено, кухней явственно припахивает, причем незатейливой…

Едва он сделал шаг в обширное помещение со сводчатым каменным потолком – есть стойкие подозрения, в вовсе уж старинные времена здесь располагался винный погреб, – как был оглушен гомоном, мало свойственным парижским заведениям такого рода, которые он уже успел посетить. Табачного дыма под потолком витало чересчур уж много для французского кафе, люди за столиками гомонили и жестикулировали отнюдь не по-здешнему…

И тут он сообразил. Гомон-то был русский! Исключительно на русском изъяснялись эти не особенно и щеголеватые господа, а также немногочисленные дамы, одетые отнюдь не со свойственным парижанкам, даже некрасивым, изяществом…

Серж как ни в чем не бывало уверенно лавировал меж столиками, то и дело раскланиваясь практически с каждым, перебрасываясь парой слов. Бестужев – точнее, костромской купчик Руссиянов – покорно тащился следом. А поскольку принятая на себя роль как раз позволяла, он озирался откровенно, открыто, вовсе даже неделикатно, словно деревенский мужик в зверинце со всевозможным экзотическим зверьем из заморских стран…

И ощутил нечто наподобие слабенького удара электрического тока. Он узнал эту брюзгливую физиономию, намозолившую глаза всякому, кто просматривал картотеки Охранного: небезызвестный, можно даже сказать, знаменитый Барцев, пышно именующий себя «охотником за провокаторами»… нужно признать, и в самом деле попортивший немало крови Особому отделу департамента, неустанный разоблачитель секретных сотрудников в рядах революционеров всех мастей… Именно он, сволочь такая, вызнал у бывшего директора Департамента полиции Лопухина имя Азефа, ценнейшего агента, поднявшегося в самые верхи Боевой организации эсеров, – что, скотина, радостно распубликовал в газетах, в результате чего легкую оторопь испытали и большинство работников Охранного, ведать не ведавших об этаких достижениях родной конторы…

Так, а это у нас кто? А это у нас Милонов, он же «Дедушка» и «Тринадцать», по которому в России виселица давненько плачет за все забавы с бомбами и револьверами… А это, изволите ли видеть, товарищ Дукельский, эсдек, в терроре не замешанный, однако приговоренный к немалой высидке, да вот незадача, сбежавший за пределы… Батюшки мои, да это ведь «Кинто», из кавказской боевой дружины, головная боль не только Тифлисского губернского жандармского управления, но и всего Департамента… «Дунаев», звезда теоретической мысли – при обнаружении в пределах Российской империи подлежит немедленному задержанию… «Рыжий», Самсоньев, Сроня Либерман, «Октавий»… Действительно, зверинец…

Первым побуждением Бестужева, нерассуждающим, рефлекторным было немедленно вызвать к месту жандармский полуэскадрон и всех свободных филеров – и он лишь через несколько секунд вспомнил, что в силу нынешнего географического положения лишен этой возможности, вот жалость-то… Куда ни глянь – беззаботно потребляют приличными рюмками нечто белесое, похожее на разведенный зубной порошок, дымят табачищем, дискутируют совершенно беззаботно лица обоего пола, числящиеся в пределах Российской империи в розыске, причем по высшей категории… Кого ни возьми – «немедленно подлежит», хватай любого – и можно наладить для отбывания неотбытых тюремных и каторжных сроков. Воистину, словно картотеку листаешь. Хватает и незнакомых лиц – но все поголовно, никаких сомнений, были бы радостно встречены, на Фонтанке, 16 и незамедлительно взяты в оборот…

Бестужев едва не расчихался – здесь курили не «капораль», крепкий табак, напоминающий американский, и не более подходящий притязательному вкусу визир. Дымили русскими папиросами – а русские, он уже успел сам убедиться, как заядлый курильщик, продаются в Париже самых скверных сортов да вдобавок втридорога… Черт бы его побрал, куда он притащил? Не дай бог нарвешься на кого-нибудь из тех, кому ты прекрасно знаком отнюдь не в облике костромского купца…

Серж как ни в чем не бывало направлялся прямиком к Дукельскому – он же «Бородач», он же «Анюта»… а впрочем, партийных прозвищ у означенного поболее даже будет, чем блох на барбоске. Они приветствуют друг друга рукопожатием…

– Ну, как дела, Карл Моор вы наш бесценный? – поинтересовался Серж с той самой веселой наглостью, что субъектам его пошиба всегда сходит с рук. – Все сотрясаете основы империи Российской, сатрапов клеймите, троны рушите? Как успехи?

– Помаленьку, Сереженька, – сдержанно ответствовал Дукельский, глядя на нежданного визитера с легкой досадой, но без особой неприязни, скорее так, как смотрит взрослый на докучливого несмышленыша, коего приходится терпеть.

– А что ж так? Слышали, итальянский король приезжает? Взяли бы маузер да прикончили коронованного сатрапа…

– Сережа, милый, – с величайшим терпением ответил Дукельский, – вам должна быть известна программа нашей партии и курс на неприятие индивидуального террора? Вам скорее уж к тем господам, – он дернул подбородком, указывая на столик, за которым восседал «Тринадцать». – Такие предложения по их части. Подучили бы программу, право, коли уж такие беседы затеваете…

– Да леший их разберет, ваши программы, – беззаботно отмахнулся Серж. – Скучища!

Бестужев вынужден был признать, что его спутник чертовски убедителен сейчас – ни тени фальши, нисколечко не переигрывает, недалекий и беззаботный парижский бонвиван, коего никак нельзя заподозрить не то что в тесных связях с Охранным, но даже в подобии мыслительной деятельности. Однако какого же черта он…

– А можно, Дантон вы наш, я вам хорошего друга представлю? – Серж, сияя белозубой улыбкой, поманил Бестужева. – Ваня! Вот, извольте любить и жаловать, мой старинный приятель Иван Савельич Руссиянов, костромской купечище высокого полета: пароходы на Волге имеет, пролетариат ваш любимый эксплуатирует по невежеству своему в марксизме…

Дукельский поклонился довольно сухо. Бестужев, наоборот, раскланялся со всем усердием, сияя беззаботной улыбкой жизнерадостного идиота даже ослепительнее Сержа. Как ни в чем не бывало вопросил:

– Наше вам, как здоровье? Русские тут, я смотрю? А не заказать ли нам водочки? Я, господа, только что приехал, охота встряхнуться на самый что ни на есть парижский мане

Он очень надеялся, что тоже достаточно убедителен. Дукельский взирал на него не то чтобы неприязненно – скорее уж с холодным любопытством энтомолога, разглядывающего в лупу редкую букашку.

– Нет, благодарю вас, – сказал он наконец. – Простите великодушно, здесь водка в сочетании с костромской широтою решительно не в ходу…

Бестужев развел руками:

– Была бы честь предложена, а от убытка бог избавил…

– Ты присмотрись, Ванюша, присмотрись, – сказал Серж покровительственно. – Вот это и есть страшные революционеры, про которых ты и в Костроме должен был слышать, я надеюсь… Губернаторов бомбами убивают, сейфы несгораемые экспроприируют, готовят в России великие потрясения на манер французских…

– Серж, вы снова балаганите… – поморщился Дукельский.

– Ну, каков уж есть. Простите, Степан Евлампьевич, не удержался, хотел Ванюше показать революционеров во всей красе, где он еще такое зрелище увидит?

– Прискорбно, что вы находите этому месту подобное употребление…

– Да пусть уж человек полюбуется, вас же не убудет, мон ами! Смотришь, распропагандируете Ванюшку, он вам на революцию пару тысчонок и отвалит…

Бестужев повел себя так, как по роли и полагалось: он враз поскучнел, убрал улыбку, принялся озираться с неприкрытой тревогой, как и подобало благонамеренному российскому обывателю из провинции, купчику рядовому, оказавшемуся нежданно в таком месте…

– Так это что же, господа… – протянул он с видимым испугом. – Так это вы, значит, всерьез… Сережа, ты же обещал совсем другую обстановку…

– Испугался, простая душа? – захохотал Серж. – Ну, плохо твое дело, брат Ванюша, теперь тебя по возвращении к родным пенатам в Сибирь непременно закатают. С революционерами, скажут, якшались в Париже, Иван Савельич? А пожалуйте прямым ходом по Владимирке…

– Ну, господа, ну что ж это… – пролепетал Бестужев, потерянно улыбаясь, переминаясь с ноги на ногу, вообще выказывая явное желание побыстрее отсюда убраться. – Мы, как бы это сказать, и сами сочувствующие, идеалы там… Однако ж…

Здесь и в самом деле начинало припекать. Он уже вспомнил, где видел субъекта за угловым столиком – ну как же, первая венская командировка, незабвенная проверка, которую ему устроили на границе переодевшиеся жандармами господа эсеры. Один из ближайших помощников Кудеяра, боевик по кличке «Ринальдо»… Пока что он Бестужева определенно не узнавал, даже внимания не обращал, но мог присмотреться, узнать, вспомнить… Здесь могут сыскаться и другие знакомцы, это не смертельно, вообще не опасно, но все равно нескладно получается…

Барцев, точно, прямо на них таращится – с ним-то Бестужев служебным порядком не общался, так что риска быть разоблаченным нет, однако неприятно… Гадюшник, чтоб его…

– Сереж, а Сереж… – протянул он, откровенно дернув спутника за рукав. – Поехали лучше в кабаре, ты ж обещал…

– Ну ладно, ладно, – засмеялся Серж. – Боюсь, Степан Евлампьевич, не распропагандировать вам Ваньку, он уж от страха сам не свой. Поедем мы, пожалуй, и в самом деле в кабаре. Всего наилучшего! Успехов вам… шатать!

Едва оказавшись в тронувшемся экипаже, Бестужев спросил резко:

– Вы что, умом подвинулись?

Теперь он вспомнил: «Веселый драгун» именно что значился в бумагах Особого отдела как одно из местечек, облюбованных в Париже революционными эмигрантами.

– А что?

– Думать нужно было, прежде чем тащить меня туда, – все так же жестко продолжал Бестужев. – Вы же прекрасно знаете, кто я. Я мог нос к носу столкнуться со старыми знакомыми, которые мое инкогнито расшифровали бы в два счета… один, кстати, там и сидел, хорошо, он меня не заметил… а если я не заметил других? Вы бы хоть предупредили.

– Ну простите уж дурака… – развел руками Серж. Я ж хотел, как лучше… Думал курьеза ради показать вам один из парижских серпентариев, сиречь змеятников. Не подумал, честное слово…

Его оправдания казались ненатуральными, носившими явный привкус дурной театральщины. Бестужев словно столкнулся с двумя совершенно разными людьми. Тот Серж, что на его глазах столь блистательно разыгрывал перед эмигрантами безобидного повесу, так оплошать не мог… однако же оплошал. Прямые вопросы задавать бесполезно, все равно промолчит… интересно, сам он этакую дурь устроил или выполнял инструкции Гартунга? Странные какие-то комбинации взялся крутить Гартунг, ничуть не имеющие отношения к главной задаче… или это какие-то суперковарные ходы, которые Бестужеву пока и знать не положено? Но зачем, к чему? Извозчик, вопреки утверждениям Сержа отлично понимающий по-русски… Странный визит в «Веселого драгуна»… Где этому объяснение?

– Алек… тьфу, Иван Савельич! – сказал Серж, все еще улыбаясь крайне виновато. – Ну простите уж великодушно, прошибся… Буду свою вину искупать. Давайте закатимся в «Мулен де ла Галетт»… или нет, лучше в «Бюлье». Тамошний канкан и в самом деле переходит границы возможного, как о том пишут. Зрелище пикантнейшее, не пожалеете. Все наши офицеры, покончив с делами, посещали сие заведение – и отрицательных мнений я впоследствии не слышал. Будьте спокойны, уж там-то никого из ваших знакомцев не встретите. Поедемте, а?

Бестужев угрюмо молчал.

– Право же, я не только о развлечениях пекусь, – сказал Серж уже настойчивее. – Для обычного костромского купчика было бы характерно посещение именно таких увеселительных заведений – и, как люди взрослые… С последующим знакомством с адептками изящных искусств… Честное слово, Аркадий Михайлович в рамках предстоящих комбинаций мне поручил вас туда непременно свозить. Ну полагается вам так по образу! Вы не беспокойтесь, на увеселения любые, – он фатовски подмигнул, – казенные суммы ассигнованы, вам тратиться не придется нисколечко, будьте уверены…

– Это, конечно, аргумент… – все еще сердито сказал Бестужев. – Что там за комбинации плетет Аркадий Михайлович, можете сказать?

– Простите, сам пока не посвящен… (И снова интонации показались Бестужеву ненатуральными!) Аркадий Михайлович о планах болтать не склонен… Узнаем в свое время, и вы, и я. Так поедемте?

– Ну, что поделать, – сказал Бестужев. – Если того требуют загадочные комбинации…


Глава пятая Восточный экспресс | Комбатант | Глава седьмая Ловись, ловись, рыбка…