home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава третья

Цирковые будни

ЗАВЕДЕНИЕ КОЛЬБАХА ничуть не изменилось со времен первого визита Бестужева: и балаган в неприкосновенности, и оранжево-зеленая вывеска, те же полдюжины фургонов выстроились буквой «П», а посреди дворика громоздился деревянный щит с меловым контуром женской фигуры: правда, на сей раз вокруг силуэта не торчало ни одного ножа, во дворике было тихо и совершенно пусто.

Сделав знак двум агентам, маячившим, как и было уговорено заранее, на приличном отдалении, Бестужев без колебаний направился к фургону, оклеенному афишами господина Жака. Поднявшись по скрипучей и шаткой лесенке в четыре ступеньки, оказался перед низкой дверью. Бесцеремонно постучал в нее кулаком, тут же распахнул дверь и вошел.

Как и следовало ожидать, роскошью внутренность фургона не блистала. Его примерно пополам разделяла простенькая ситцевая занавеска в цветочек, задернутая наглухо. На доступной взору половине располагалась парочка сундуков, вешалка со сценическим костюмом Жака и полудюжиной платьев Мадлен, а также, самое главное, небольшой стол, за которым восседал сам господин Жак в компании опустошенной наполовину бутылки красного вина, одетый в тот же самый затрапезный наряд, что и в прошлый раз.

– Какого черта? – пробурчал он неприязненно. – Я вроде никого не приглашал…

– У меня всегда были дурные манеры, месье, – преспокойно ответил Бестужев, аккуратно прикрыв за собой дверь. – Боюсь, вам с этим придется смириться.

Циркач присмотрелся:

– А, это вы… Что вам тут нужно? Мне с вами говорить не о чем. И что это на вас за наряд? С похорон идете или на свадьбу собрались?

Не отвечая, Бестужев бесцеремонно прошел к занавеске, распахнул ее, огляделся. Импровизированная спальня – широкая кровать, парочка шкафчиков. Чувствовалось, что тут поработала женская рука в попытках придать хоть какой-то уют убогой конурке.

– Эй, эй! – прикрикнул у него за спиной Жак. – Что вы себе позволяете? Вообще, какого черта? Я вас не звал!

Аккуратно задернув занавеску, Бестужев сказал:

– Я же предупреждал, манеры у меня самые дурные, привыкайте, господин де Монбазон, Живая Молния… Интересно, а французские законы позволяют присваивать чужое, столь славное имя?

– Провались они, эти законы, – хмуро сообщил господин Жак. – И вы с ними заодно. Катитесь к черту.

– Есть нешуточная опасность, что по указанному адресу вы отправитесь гораздо раньше меня, – сказал Бестужев светским тоном. – Я не преувеличиваю…

Зорко озираясь, он заметил в углу деревянный ящик, где грудой лежали разнокалиберные ножи с одинаковыми черными рукоятками – ага, это следовало учитывать…

Жак, упершись кулаками в хлипкую столешницу, выпрямился во весь свой немаленький рост, медленно, демонстративно, глядя с неприкрытой угрозой. Нужно признать, он производил впечатление: рослый, мускулистый, несомненно, наделенный недюжинной силой и ловкостью – но Бестужеву попадались противники и посерьезнее.

– Ну хорошо, – сказал он, ухмыляясь. – Если это для вас так важно, считайте, что я стушевался перед вашим грозным видом. Может быть, оставим этот цирк, простите за каламбур, и поговорим о деле?

– Нет у меня с вами никаких дел.

– Ой ли? – без улыбки спросил Бестужев. – Что до меня, то к вам есть дело, и нешуточное. Причем касается вас напрямую.

– Ну? – бросил Жак, все так же возвышаясь над столом, упираясь грозным взглядом.

– Дело касается дома номер тридцать шесть на Кунгельштрассе.

– Это где такой? Представления не имею.

– Неужели? – спросил Бестужев. – А мне кажется, имеете. Прошлой ночью вы там убили человека… а может быть, и двух? А?

Циркач вел себя, в общем, достойно: он не взорвался деланым возмущением, не рассыпался в оправданиях, он вообще не произнес ни слова – все так же стоял в угрожающей позе, не сводя глаз с Бестужева – разве что выражение лица утратило всякое легкомыслие, а глаза буквально буравили Бестужева. Противник был опасный, серьезный, Бестужев это прекрасно понимал и расслабиться себе не позволил ни на секунду.

– Вы не возмущаетесь, месье Жак? – поинтересовался он небрежно. – Не грозите крикнуть полицию?

Циркач усмехнулся уголком рта:

– Следовало бы крикнуть доктора по нервным болезням… Выкатывайтесь к черту.

Произнесено это было уже не приказным тоном.

– В самом деле? – пожал плечами Бестужев. – Нет, серьезно? Вам совершенно не интересно меня выслушать?

Жак наблюдал за ним настороженно и зло. С видом крайней беспечности Бестужев отошел к ящику с ножами, запустил туда руку, поднял один, держа двумя пальцами за кончик длинного сверкающего лезвия. Повертел перед глазами. Не похоже было, что у Жака имеется при себе огнестрельное оружие, его просто некуда было бы спрятать. Где-то может отыскаться револьвер, но при нем сейчас ничего такого нет…

Нож с лязгом упал в ящик, на груду других.

– Очень специфической формы рукоять, знаете ли, – сказал Бестужев спокойно. – Я ее сразу узнал, когда увидел, чем именно был убит… человек из той квартиры.

– Кто вы такой? – глядя исподлобья, спросил Жак. – И зачем эту чушь несете? Мало ли ножей на свете…

– Вы – циркач, – сказал Бестужев. – Следовательно, человек…

Он запнулся на секунду: слово «интеллигентный» существовало исключительно в русском языке, а в других носило совершенно иной смысл, так что приходилось искать равноценную замену.

– Следовательно, человек творческой профессии, – преспокойно продолжал Бестужев. – Кроме того, получили некоторое образование, хотя университет покинули, не проучившись и двух лет… Все равно, вас, сдается мне, никак нельзя отнести к людям тупым и малообразованным. Я и представить не могу, что вы не слышали о науке под названием «дактилоскопия». Вряд ли вы были настолько осмотрительны, что вытерли с рукояти ножа отпечатки пальцев. А они у каждого человека уникальны и неповторимы, никаких совпадений здесь быть не может, ни за что на свете… Что скажете, Жак? Вы не могли не слышать о дактилоскопических процедурах…

И он с самым естественным видом притворился, будто снова заинтересовался ящиком с грудой сверкающих ножей – повернулся к нему, наклонился, сторожа краем глаза каждое движение циркача, он помнил, насколько мсье Жак искусен в швырянии предметов…

Ага! Ухватив бутылку за торец горлышка, циркач резко взметнул руку – но Бестужев вовремя присел на согнутых ногах, и сосуд, разбрызгивая дешевенькое винцо, пролетел высоко над его головой, ударился в стену с такой силой, что старые доски жалобно загудели и одна, кажется, треснула, но сама бутылка не разбилась, продемонстрировав высокое качество работы венских стеклодувов.

Как и ожидал Бестужев, Жак прыгнул, не теряя времени, оскалясь, словно первобытный человек, целя кулачищем определенно в висок – но встретил пустоту. Вовремя уклонившись, Бестужев ответил ударом ноги, потом припечатал обоими кулаками.

Француз отлетел в угол, опрокинув ветхий стол со скудной закуской. Ему было очень больно, он сипел и закатывал глаза, но боевого духа не потерял, попытался вскочить.

Хмурый взгляд Бестужева сам по себе его бы ни за что не остановил – но его подкрепляло дуло браунинга, и циркач, вмиг посмурнев лицом, остался сидеть в нелепой позе.

Бестужев, держа его под прицелом, пододвинул ногой шаткий венский стул и тоже сел. Свободной рукой отряхнул с сюртука винные капли.

– Новехонький сюртук, – сказал он грустно. – Из чистого кастора… Вас не затруднит, месье, оставаться в той же позиции? Вообще-то там, на улице, дожидаются двое агентов, вы и это учитывайте…

– Кто вы такой? – хмуро спросил усач.

– Вам бы следовало поинтересоваться этим раньше, – сказал Бестужев без улыбки. – Ваша промашка в том и заключалась, что вы нас приняли то ли за авантюристов, то ли за посланцев каких-нибудь крупных электротехнических концернов… Я офицер русской политической полиции, месье Жак. Вам как революционеру, – он ироническим тоном выделил последнее слово, – эта контора должна быть знакома…

Лицо циркача исказилось злорадством, и он на самом настоящем русском языке ответил, уже ухмыляясь с дерзким вызовом:

– А как же! Охранька, читоб тибе шерти побирай! Сат-трап!

Бестужев поднял бровь:

– Говорите по-русски?

С тем же вызовом Жак ответил:

– Я училь рюсски, чтоби читать в оригиналь книги великий Бакунин!

– А, ну да, понятно… – не скрывая скуки, кивнул Бестужев. – Следовало ожидать. Бакунин, Кропоткин… «Собственность есть кража». Восхитительная по идиотизму идея Бакунина насчет самоуправляющихся народных общин, которые должны заменить собой государство… Удивительно, что вас с Гравашолем выперли после второго семестра. Обычно экземпляры вроде вас вылетают еще на первом…

– Что бы вы понимали, шпик? – огрызнулся Жак уже на французском. – Здесь я вам не по зубам! Здесь другая страна!

– Вы не о том думаете, любезный, – сказал Бестужев холодно. – Совершенно не о том. Проделайте нехитрые логические умозаключения – уж логике-то вас учили и в гимназии, и в университете. Если перед вами – офицер политической полиции, следовательно, и убитый вами человек… Ну?

Вот теперь на лице циркача наконец мелькнула тревога, он замолчал, поглядывая исподлобья настороженно и зло – ага, почуял запах паленого и решил держать язык за зубами, не вступать в словесные баталии, чтобы ненароком не сболтнуть чего не следует…

– Вы убили офицера русской политической полиции, – продолжал Бестужев. – И сотрудника аналогичной императорско-королевской конторы. Юриспруденцию вы, насколько я знаю, не изучали, но все равно, примерно должны представлять, как реагирует на подобные забавы здешняя Фемида.

Он выразительно провел пальцами свободной руки по горлу и дернул кистью вверх, словно затягивал воображаемую петлю.

И продолжал:

– Виселица, конечно, не гарантирована – но в любом случае, тюремный срок будет таким, что выйдете вы на свободу уже стариком. Если вообще выйдете. Пожизненная каторга в здешнем уголовном уложении вписана…

– Я никого не убивал, – насупясь, бросил Жак.

– Того, что был в парадном – быть может, – сказал Бестужев. – Но мой друг и сослуживец был убит в квартире одним из ваших ножей. У него слишком специфическая рукоять, чтобы ошибаться.

– Эта фирма, «Киршбаум и Лейте», производит чертову уйму таких ножей…

– Именно таких?

– Да. Это наборы для циркачей, вы их найдете в любом шапито Европы, где есть метатели…

– А отпечатки пальцев?

– Вздор! Нож мог украсть кто угодно. У вас есть кто-нибудь, кто смеет уверять, будто меня там видел?

– Ну, разумеется, – сказал Бестужев. – Ваша очаровательная ассистентка. Час назад мы ее взяли на выходе из Пратера. На ней было бежевое платье с отделанным кружевами круглым вырезом, белая летняя шляпка с украшением в виде букетика искусственных ландышей, при себе она имела черный ридикюль с серебряной отделкой и ручкой из переплетенных металлических колец… Каюсь, я был с ней резок и груб, я значительно преувеличил те кары, которые могут обрушиться персонально на нее. И она испугалась, занервничала, стала ужасно словоохотливой, ей чертовски не хотелось одной отдуваться за всех, пока ваша банда будет расхаживать на свободе. Ах да, вы же не знаете… В ту ночь она за вами следила. Женщины ревнивы, уж вам-то следовало это помнить… Она решила, что вы под романтическим покровом ночной мглы отправились на свидание – и ехала за вами следом до Кунгельштрассе. Видела, как подъехал Гравашоль со своими головорезами, как вы все вместе скрылись в парадной. Убийства она не видела, конечно, – но ее показаний суду будет достаточно…

– Бред… – процедил Жак, но в его голосе Бестужев с радостью услышал панику.

И лихо солгал:

– Мы нашли извозчика, который ее вез на Кугельштрассе и обратно. Мадлен запомнила номер, вы же знаете, что у нее отличная память на цифры, она даже вела вашу семейную бухгалтерию, верно? Она у нас, Жак. И по характеру, по складу души она не похожа на Жанну д'Арк, особенно если учесть, что никакой пламенной любви с ее стороны и не было, она всего-навсего видела в вас гарантию житейской стабильности, надежду на будущее обеспеченное существование. Сейчас, когда ее планы рухнули, она будет думать только о том, как бы вырваться самой. И ради этого даст против вас какие угодно показания. Или вы станете меня уверять, что Мадлен – натура, исполненная самой высокой верности, готовая на самопожертвование? А?

Циркач хмуро молчал. Судя по его лицу, подобных чувств за Мадлен он не предвидел изначально…

– А вот теперь – главное, – сказал Бестужев напористо. – Я вам не дам ни единого шанса на политический процесс. Ни единого шанса стать политическим заключенным. Сплошная уголовщина, месье. Боже упаси, никто не станет вас обвинять в убийстве русского жандарма. Покойный, как явствует из его паспорта, был приват-доцентом, то есть скромным ученым в невысоких чинах. Сугубо мирная, насквозь штатская личность, не имеющая никакого отношения к специальным службам.

– И зачем бы мне его убивать? – бросил Жак.

– Вы, правда, не поняли? – осклабился Бестужев. – Ревность, зеленоглазое чудовище из гениальных пьес Шекспира… Он посетил балаган – и пленился Мадлен. Стал ухаживать, дарить подарки, они встречались… Ну а вы из пошлой ревности его убили. Только и всего. По ряду причин австрийской тайной полиции выгодно придерживаться именно этой версии, они меня поддержали целиком и полностью. Ну а Мадлен, если с ней немного поработать, будет на суде со всем пылом тоже придерживаться именно этой версии. Так что сомнительная слава политического узника вам не светит, милейший. Заголовки газет будут совершенно иными: «Циркач зарезал русского ученого, приревновав его к своей ассистентке!», «Ревнивый французский монстр из Пратера!». Примерно так. Судиться вам, как уголовнику, сидеть с уголовниками – вот суровая проза вашего будущего…

Он зорко наблюдал за сгорбившимся на полу человеком. И с радостью подмечал характерные признаки – навидался этой мгновенно подступающей понурой сутулости, безнадежности в позе и взгляде. Сидевший перед ним субъект был умен, а потому уже понимал, что оказался в самой безнадежной ситуации…

– Имеете что-нибудь сказать? – поинтересовался Бестужев.

Циркач угрюмо молчал, буравя взглядом пол, покрытый дешевеньким пестрым ковриком из лоскутьев. «К ножам он не бросится, – прикидывал Бестужев, – должен понимать, что находится в крайне невыгодной позиции и выстрелить я успею раньше.»

И предложил:

– Хотите подойти к окну и убедиться, что мои агенты неподалеку?

– Не хочу, – буркнул Жак.

– Судя по вашему немногословию, вы уж понимаете, что влипли самым серьезным образом?

– Шпики чертовы… Кто мог знать…

– Всем свойственно ошибаться, – пожал плечами Бестужев.

Жак вскинул голову:

– Почему вы не везете меня в полицию?

– Так-так-так… – протянул Бестужев. – Вижу вы уже начали размышлять и прикидывать… Это хорошо, месье Живая Молния, это просто прекрасно… Давайте откровенно. Моя профессия в том и заключается, чтобы ловить и отправлять за решетку таких, как вы, без различия политических платформ, идейных направлений и оттенков программ. У меня к вам есть и личные счеты – вы убили моего друга и сослуживца, который один стоил тысячи таких, как вы… Но я готов наступить на горло своим личным и профессиональным чувствам. Вам дьявольски везет, Жак… Дьявольски, – повторил он с неудовольствием. – Сложилось так, что моему начальству сейчас важен исключительно аппарат Штепанека. Аппарат ему нужен настолько, что мне поручено даже предложить торг. Вас не тронут. Вам дадут возможность беспрепятственно скрыться отсюда. Я бы своей рукой, с величайшим удовольствием пристрелил вас при попытке к бегству… но я офицер и вынужден повиноваться дисциплине и приказу. Вы останетесь на свободе, мы ни словечком не обмолвимся о вас австрийцам… но вам должно быть понятно, чего я потребую в обмен?

– И чего же?

– Не разыгрывайте глупую девственницу! – грубо бросил Бестужев. – Вы все прекрасно понимаете не хуже меня!

Какое-то время царило напряженное молчание. Потом Жак, ссутулившись еще более и буравя взглядом пол, глухо сказал:

– Они меня убьют. Как только узнают…

– А почему они непременно должны об этом узнать? – пожал плечами Бестужев. – От кого? От меня или от вас? От Мадлен? Вздор, она будет держать язык за зубами… И потом… Только от вас зависит сделать так, чтобы никто не узнал.

– Как это?

– Вы, правда, не понимаете? – усмехнулся Бестужев. – Если вы надежно сдадите нам всех, вас будет попросту некому уличить. Эти субъекты все до одного давным-давно находятся в розыске, их имена и описание внешности – в картотеках полиции всех европейских государств, даже, вполне возможно, Османской империи – там тоже не любят анархистов… За каждым из них числится столько грехов, что при самом для них благоприятном обороте на свободе они окажутся очень не скоро… Решайтесь, Жак. Вы, в конце концов, не анархист… я имею в виду, вы не состоите в партии, не участвуете в их деятельности, вы просто старые знакомые с Гравашолем, единомышленники… Решайтесь. У вас есть только два пути. И я не собираюсь вас уговаривать – к чему? Если вы заартачитесь, я вас преспокойнейшим образом сдам австрийцам. Они обязательно вытрясут из вас ту же самую информацию, разве что пройдет некоторое количество времени. Но сложилось так, что нам эта информация нужна сейчас – и я предлагаю вам шанс. Я даже дам вам денег. Не особенно много, но все же… Вам ведь, по словам Мадлен, Гравашоль заплатил некоторую сумму за соучастие в его делах? Так что не разыгрывайте из себя идейного борца, которого грубые сатрапы вынуждают предать некие светлые идеалы… Нет у вас никаких идеалов, месье. Идеалами вы баловались в студенческой юности на пару с Луи Гравашолем, но потом ваши дорожки разошлись – он ушел в идеалы с головой, а вот вы предпочли погоню за презренным металлом с помощью разнообразных авантюр… Я вас не порицаю и не осуждаю, отнюдь. Наоборот, мой опыт показывает, что с человеком, предпочитающим отвлеченным идеалам звонкую монету, договориться не в пример легче. И человек такой склонен крайне бережно относиться к своему благополучию – ну а уж когда речь идет о жизни и свободе… Я не собираюсь вас уговаривать. Я просто-напросто напоминаю, что у вас только два пути: либо вы пойдете мне навстречу, либо окажетесь уже через час в полицай-дирекции, откуда вас выцарапает только чудо, а чудес в нашем материалистическом мире как-то не отмечено, даже всезнающей тайной полицией… Да или нет?

– Но должны же быть какие-то гарантии…

– Прикажете их изложить в письменном виде, на гербовой бумаге? – не без издевки сказал Бестужев. – Вы же не ребенок, Жак, какие, к дьяволу, могут быть письменные гарантии… Разве что мое слово. Вам придется ему верить, потому что другого выхода у вас нет. Есть вообще-то – но он вам по вкусу не придется. И потому…

Он замолчал, прислушался. Поднялся со скрипучего стула и, продолжая держать циркача под прицелом, встал у окошечка. Чуть отвел указательным пальцем тонкую муслиновую занавеску, стоя так, чтобы его не заметили снаружи.

Да, так и есть: двое мужчин в пиджачных парах и котелках направлялись прямехонько к фургону Живой Молнии. Высокие, широкоплечие, крепкие… совершенно незнакомые. Трудно было ручаться со стопроцентной гарантией, но Бестужеву сразу показалось, что на полицейских в цивильном они не похожи – во всем их облике не хватало чего-то трудно излагаемого словами, но прекрасно знакомого каждому полицейскому, привыкшему уверенно опознавать коллег по ремеслу с первого взгляда, к какой бы чужестранной конторе они ни принадлежали. И, что уже подлежало сомнению, оба выглядели нездешними. Бестужев достаточно долго пробыл в Вене, мало того, Вена на пару с Лондоном была главным законодателем мужской европейской моды, так что ошибиться он не мог: портной, который этих двоих обшивал, не имел никакого отношения к Вене, а быть может, вообще к Европе. Покрой, сочетание цветов, жилеты, трости – все было нездешнее

Бестужев отпрянул в дальний угол, откуда мог держать Жака под прицелом и не опасаться неожиданного нападения с его стороны. Быстрым шепотом распорядился:

– Встаньте и подойдите к окну! Живо! Вы их знаете? Да не высовывайтесь!

– Первый раз вижу… – пробурчал Жак.

– Это не полиция, – сказал Бестужев. – Кто угодно, только не полиция…

Лесенка фургона уже жалобно скрипела под двойной тяжестью. Громкий, бесцеремонный стук в дверь.

– Поговорите с ними, – распорядился Бестужев. – Меня здесь нет!

Он на цыпочках скользнул за занавеску, прижался к стене, держа пистолет дулом вверх. Дверь уже распахнули снаружи.

Ему пришло в голову, что ситуация может оказаться опаснее чем представилось поначалу. В конце концов, Жак мог и соврать, что не знает этих двоих, а они могут оказаться и людьми из банды Гравашоля… Два агента Васильева остались на приличном отдалении, Бестужев с ними даже не обговаривал варианта, по которому они должны в случае опасности спешить на помощь… Ну ладно, бог не выдаст, свинья не съест!

Он прижался к стене и, держа указательный палец на спусковом крючке браунинга, обратился в слух. Раздался голос Жака:

– Чем обязан, господа? В приличном заведении вообще-то полагается стучать…

– А мы и стучали, ты что, не слышал, парень? – ответил ему незнакомый голос на французском, но довольно корявом, с непонятным акцентом. – Стой где стоишь, и не дергайся…

Вслед за тем последовала реплика вроде бы на английском – обращенная явно не к циркачу, а к спутнику. Обостренным чутьем Бестужев сообразил, о чем может идти речь в такой момент – и, на цыпочках сделав три шага, бесшумно нырнул под покрывало, свисающее с кровати до самого пола. Оказался в ловушке, но приходилось рисковать…

Под кроватью, разумеется, оказалось пыльно, Бестужев прилагал титанические усилия, чтобы не чихнуть, лежал на спине в полумраке, готовый к любым неожиданностям. Шаткие половицы заскрипели – судя по звукам, второй, как он и предвидел, заглянул на отделенную занавеской половину фургона. И тут же отошел, спокойно бросил фразу на этом своем странном английском, такое впечатление, здорово искаженном.

– Ну, раз мы тут без лишних глаз и ушей, сразу о деле, – продолжал гость, как теперь совершенно ясно, незваный. – Короче, парень, нам нужен аппарат Ш… Шит… Штупаньека, Шупаника… ну, ты прекрасно понимаешь, о ком я. Аппарат того парня, что научился пересылать живые картинки по проводам.

– А при чем тут я? – с определенным хладнокровием вопросил Жак. – У меня другая профессия, никакими проводами не занимаюсь, вы меня с кем-то путаете…

Глухой удар, а следом – жуткий треск ломающегося дерева. Вспомнив меблировку той половины, прикинув происхождение звуков, Бестужев пришел к выводу, что загадочный визитер не стал терять времени, без обиняков припечатал месье Жаку по наглой физиономии, и тот, улетев в угол, доломал многострадальный стол посредством собственной падающей персоны. Что ж, довольно практичный подход к делу, эти двое явно не любители интеллигентских словопрений…

Со всеми предосторожностями, стараясь передвигаться абсолютно бесшумно, Бестужев вылез из-под кровати, словно любовник в пошлом фарсе, встал на прежнее место.

Послышался новый звук, прекрасно ему знакомый – именно такое короткое лязганье можно услышать, когда отводят хорошо смазанный пистолетный затвор.

– Ты не понял разве, что мы не шутки шутить пришли? – продолжал незнакомец. – Парень, мы не для того сюда плыли из Америки, чтобы ты нам пудрил мозги, как детишкам. Давай-ка посерьезнее к делу относиться, а то я в тебе дырок понаделаю в два счета…

«Вот оно что, – подумал Бестужев. – Все сходится: странный акцент, лексикон с уклоном в просторечия – то, с чем он уже столкнулся, когда на французском изъяснялась мисс Луиза Хейворт (правда, ее французский, надо отдать должное, был гораздо лучше). Нездешний крой одежды, явная вульгарность в подборе жилетов, галстуков, цветов ткани, какой европеец наверняка не допустил бы… Американцы. Черт знает что, – с большим неудовольствием выругался он про себя. – Уже и обитатели этого забавного заокеанского захолустья полезли в Европу с тайными миссиями. Если так дальше пойдет, следует ожидать в Старом Свете мексиканцев, а то и жителей Венесуэлы…»

– Кончай вилять, – заговорил второй. – А то Чарли в самом деле разозлится и понаделает в тебе столько дырок, что ни один доктор не залатает. Местечко тут тихое, никто и внимания не обратит, стрелять будем через платок, у нас есть некоторый опыт. Тебе что, охота сдохнуть в такую прекрасную погоду? День-то какой, французишка…

Вмешался его напарник:

– Сид, кончай трепаться. Время поджимает. Эй ты, мосьё! Я точно знаю, что инженера вместе с его аппаратом зацапал буквально вчера ваш босс, Грэвашол…

– Не знаю такого.

– Я тебе человеческим языком говорю: Грэвашол!

– Вы имеете в виду Гравашоля?

– А я тебе о ком толкую? Короче, инженер у вас, и аппарат тоже. Только он нужнее тому парню, что нас прислал. Есть у него привычка собирать у себя всякие хитрые аппараты… А парень это такой, что если он приказывает, выполнять нужно быстро и тютелька в тютельку, иначе самому голову отвернут… Усек? Ничего личного, не сверкай так глазами. Это просто работа. Босс сказал, чтобы без инженера и его аппарата мы не возвращались – а значит, если мы не справимся, нам самим придется кисло, уж ты поверь… Значит, что? Значит, кровь из носу, ты мне скажешь, куда Грэвашол упрятал инженера и аппарат…

– А если я этого не знаю?

– Знаешь, балаганная твоя рожа, знаешь… Я точно знаю, что ты знаешь, хо! Ну давай, выкладывай. Иначе мы с Чарли возьмем по ножику – вон их у тебя целая куча – и пощекочем тебя малость так, чтобы и жив остался, и язык развязал… Ну?

Бестужев решил, что услышал достаточно, и пора прервать эту увлекательную беседу. По голосам, звучавшим совсем рядом, он хорошо представлял себе дислокацию противников – а то, что при них есть оружие, его не особенно и пугало.

Одним рывком отбросив занавеску, он оказался на другой половине фургона. Как и следовало ожидать, его неожиданное появление на миг визитеров ошеломило, и Бестужев использовал этот краткий миг со всей выгодой.

Оружие держал в руке только один из них – большой вороненый пистолет не знакомой Бестужеву модели – да и держал не на изготовку, а небрежно зажав в ладони, словно палку. Точным ударом ноги по запястью Бестужев пистолет выбил, и, не глядя, куда он упал, с ходу двинул локтем второму «под душу», как выразились бы русские мужички из простонародья. Ударенный звучно охнул и согнулся вдвое, зажимая обеими руками ушибленное место, пытаясь судорожно заглотнуть воздуха.

Мимоходом двинув ему в подбородок, Бестужев кулаком с зажатым в нем браунингом, словно кастетом, приложил обезоруженного чуть-чуть повыше уха. Точным ударом левой отправил в угол. Только после этого нагнулся, подобрал пистолет и отпрянул к стенке так, чтобы держать под наблюдением и прицелом не только эту американскую парочку, но и Жака – циркач мог по-своему использовать начавшуюся заварушку…

– Обыщите обоих, Жак, – распорядился он. – Быстренько! Пока не очухались…

У одного больше ничего не оказалось. У второго Жак извлек из-под пиджака точно такой же черный пистолет.

– Держите за ствол! – прикрикнул Бестужев. – Перебросьте мне! Вот так… К двери! Прихватите какое-нибудь верхнее платье, не появляться же на людях вот так…

Оторопело таращась на него, Жак схватил с вешалки потертый черный сюртук, перебросив его через руку, замер у двери, хлопая глазами в явной растерянности.

– Документы, деньги! – командовал Бестужев. – Быстро!

Жак ошалело закивал, кинулся к шкафчику и начал в нем рыться, что-то выбрасывая на пол, а что-то распихивая по карманам брюк. Американские гости только теперь распрямились, охая и шипя от боли, уставясь на Бестужева, будто натуральные африканские каннибалы, узревшие аппетитного, дородного миссионера. Как-то сразу чувствовалось, что они не питают к нему ни капли дружеского расположения, вовсе даже наоборот…

Бестужев поднял браунинг повыше:

– К дальней стенке, вы оба! – он тоже не следил сейчас за изысканностью речи. – Учтите, если мне придется кого-то из вас пристукнуть, я по ночам кричать не стану…

Они хмуро отступали к задней стенке фургона, пока не уперлись в нее спинами. Двигались оба крайне осторожно, словно шагали по тонкому осеннему ледку – спокойные клиенты попались, рассудительные и видавшие виды, прекрасно понимали, что сила не на их стороне, а позиция у них самая невыгодная…

– Парень, ты покойник, – хмуро сообщил один. Бестужев не знал, Чарли это или Сид, да ему это было бы абсолютно неинтересно.

– Все там будем когда-нибудь… – усмехнулся он. – Слушайте меня внимательно. Мы сейчас уйдем, а вы оба извольте проторчать тут ровно пять минут… можете больше, если хотите, лишь бы не меньше. Если не послушаетесь и потащитесь следом, будет плохо. Стрелять я не буду, к чему? Я просто-напросто крикну полицейского, они тут торчат на каждом углу и с превеликой готовностью спешат на помощь. Заверяю вас, здесь, в Вене, я числюсь среди респектабельных и уважаемых граждан, так что, если я заявлю, что вы на нас напали с целью ограбления, да еще и покажу ваше оружие, поверят мне, а не двум подозрительным иностранцам с другого конца света… Понятно?

– Понятно, – проворчал тот, что повыше (кажется, судя по голосу, это все-таки был Чарли). Попадешься ты мне…

– Там видно будет, – сказал Бестужев почти беззаботно.

Он с превеликой охотой порасспросил бы этих двоих о том и о сем – но сейчас, когда время ценилось на вес золота, было, если подумать, не до них: всего лишь очередные конкуренты из немаленькой уже толпы охотников за аппаратом…

Он вытолкнул торопливо напяливавшего сюртук Жака на лесенку, вышел следом. Шепотом скомандовал:

– Идите в том направлении! Не спешите, не привлекайте внимания!

И направился следом быстрым шагом, то и дело оглядываясь. Издали махнул агентам, свернул с дорожки и углубился в чащу, где деревья росли прямо-таки на диком положении. Спрятался за громадным вязом, сделал знак агентам последовать его примеру. Осторожно выглянул.

Ну, разумеется, пяти минут они и не подумали отсчитывать, выскочили раньше. Выбежав из образованного фургонами дворика постояли, озираясь, судя по движениям и мимике, рассыпая самые крепкие ругательства, какие только знали. Очень быстро должны были сообразить, что метаться в поисках беглецов бесполезно, да и опасно.

Так и есть – после краткого совещания, сопровождавшегося столь же бурной жестикуляцией, оба рысцой припустили к выходу из парка и вскоре пропали из виду.

– У меня впечатление, Жак, что я только что спас вам жизнь, – сказал Бестужев, вяло улыбаясь. – Мне отчего-то кажется, что эти типы вас пристукнули бы за здорово живешь, наплевав на ваши политические убеждения и не испытывая ни малейшего страха перед Гравашолем. Так что вы вдвойне мой должник. И если не отблагодарите полной искренностью, я вашу жизнь превращу в кошмар, честное слово…


Глава вторая По улицам гуляла… | Комбатант | Глава четвертая Рыцарь, принцесса и дракон