home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава одиннадцатая

Дыхание океана

УСЛЫШАВ В ТРУБКЕ ГОЛОС Ксавье, Бестужев, так и не решивший, с чего начать разговор, на секунду замялся, потом произнес отчетливо, внятно:

– Надеюсь, вы меня узнаете, Ксавье?

Какое-то время царило непонятное молчание, потом инспектор быстро произнес:

– Не называйте никаких имен! Вы меня поняли?

– Да, конечно, – сказал Бестужев, охваченный неприятной тревогой.

– В каких вы сейчас обстоятельствах?

– Я… – сказал Бестужев, тщательнейшим образом подбирая слова. – Я переночевал в небольшой гостинице, телефонирую вам из маленького кабачка…

– Вокруг все спокойно? За вами нет слежки?

Бестужев оглянулся на крохотное помещение, еще раз окинул взглядом парочку в углу, унылого пьяницу перед графином красного, равнодушного хозяина. Ответил:

– Ручаюсь, что нет.

– Ну, хоть что-то… Помните заведение, где мы с вами говорили о разных… причудливых изобретениях?

– Конечно, – сказал Бестужев.

– Как быстро вы можете там оказаться?

Бестужев быстренько прикинул в уме:

– Примерно через три четверти часа.

– Хорошо, – сказал Ксавье. – Для надежности отсчитаем час… и еще четверть. Я вас буду ждать там. Идите со всеми мыслимыми предосторожностями, вам понятно?

– Да, но…

– Вы что, не читали утренних газет? – не без сарказма вопросил инспектор.

– Не удосужился как-то, – признался Бестужев.

– Немедленно купите газету, кое-что поймете… Всё. Через час с четвертью в том именно заведении. Все предосторожности!

И трубку на том конце провода решительно повесили. Бестужев аккуратно водворил свою на крючок, уже понимая, что произошло нечто новое – и лично для него наверняка не особенно и радостное. Кивнул толстому усатому хозяину – тот лениво наклонил голову в ответ – вышел из кабачка и, расслышав неподалеку пронзительные вопли мальчишки-газетчика, замахал рукой:

– Гарсон!

Мальчишка пулей подлетел к нему, подхватил монеты, сунул в руку свежеотпечатанный газетный лист и, не удостоив Бестужева, даже мимолетного взгляда, помчался дальше, выкрикивая все так же оглушительно:

– Русские нигилисты сводят счеты! Резня в Фонтенбло! Масса трупов! Куда смотрит полиция?

Найдя местечко неподалеку от шумной улицы, Бестужев опустился на скамейку и раскрыл газету.

Он даже не смог бы назвать те чувства, которые испытал…

Сразу под названием почтенного печатного органа огромными буквами напечатан заголовок – то самое, что вопил мальчишка. А чуть ниже – его собственная фамилия, точнее, его последняя фамилия, под которой он пребывал исключительно в Париже. Значит, вот каков оказался следующий ход господина Гартунга… Но какова прыть! Этого ни за что не придумать было заранее, Аркадий Михайлович явно импровизировал – но до чего же мастерски, скотина…

С крикливой развязностью, свойственной подобным статейкам во всех абсолютно уголках света, излагалась леденящая душу история о том, как нынешней ночью на уединенной вилле в Фонтенбло русские радикальные революционеры по известным им одним причинам устроили перестрелку, в результате чего на месте событий остались два трупа: Степан Чермазов, известный террорист из эсеров, в Российской империи приговоренный к пожизненной каторге, но ухитрившийся бежать, и Сергей Вадбольский, ни в одну партию не входивший, однако крайне близкий к эмигрантским кругам. По счастливой случайности уцелел, хотя и ранен неопасно выстрелом из пистолета, некий полицейский агент, который и сообщил, что вышеозначенную резню учинил известный ему другой эсеровский террорист, пребывающий в Париже с фальшивым паспортом на имя Ивана Савельевича Руссиянова.

Парижская полиция поднята на ноги… Агенты располагают полным описанием преступника (Бестужев инстинктивно заслонился от прохожих газетным листом)… Комиссар Ламорисьер, чьи подчиненные также задействованы в розысках, заверяет: «Этот молодчик у нас долго не пробегает, тут ему не русские леса!» Ну, дальше можно и не читать – ничего конкретного, одни рассуждения о страшных русских, которые и в Париже, признанной столице цивилизованного мира, ведут себя, как азиатские дикари…

Однако, подумал Бестужев с удивившим его самого спокойствием. Сволочь, мерзавец, гадина… но до чего хваток!

Значит, эти два обормота не послушались дельных советов Бестужева и все же поперлись к своему царю, богу и воинскому начальнику. А тот… Режьте меня, отрубите мне голову, но ручаться можно, что Сержа Аркадий Михайлович положил собственноручно – с него станется, слишком хитер, чтобы привлекать кого-то еще, да и действовать следовало быстро, так, чтобы это непременно попало в утренние газеты… Понятно, почему он пристукнул Сержа, а Пантелея все же оставил в качестве надежного свидетеля: Пантюшка, бесправный беглец, спасающийся от уголовного преследования, полностью в руках Гартунга, а за Сержем не числилось грехов, способных сделать его совершеннейшей марионеткой…

Бестужеву пришло в голову, что Гартунг, собственно, всего-навсего продолжает первоначальный замысел. Обе намеченных цели, в общем, достижимы. Удар по революционной эмиграции будет нанесен, как и задумывалось изначально. Что до Бестужева… Предположим, полиция его хватает. Он, не выдавая всей подоплеки событий, заявляет, что является жандармским офицером, а вовсе не террористом-эсером. Со временем Департамент полиции, узнав о случившемся, его слова непременно подтвердит, очистит от глупых обвинений, вырвет из цепких ручек мадам здешней Фемиды… вот только, к гадалке не ходи, когда это наконец случится, пройдет достаточно много времени, чтобы дело Штепанека успело завершиться, вполне возможно, успешно, и господин Гартунг опять-таки окажется, если так, в первых рядах отличившихся, а вот Бестужев – в крайне неприятном, уж безусловно проигрышном положении… Без сомнения, Гартунг что-то такое убедительное подготовил, чтобы предстать не противником Бестужева, не злоумышлявшим на его жизнь, Боже упаси, а, наоборот, благородным спасителем… Не мог он такого не приготовить… Черт с ними, с наградами и лаврами, но Гартунг непременно выскользнет из этой истории да еще и в героях сыска ходить будет… И ничего не докажешь, собственноручные показания Сержа, лежащие сейчас в потайном кармане, с его смертью становятся едва ли не полностью бесполезными, а Пантюшка от всего отопрется… если только жив останется к тому времени… а ведь, скорее всего, и переселится туда, где нет ни печали, ни воздыхания… В этой ситуации любые попытки Бестужева добиться справедливости и объяснить истину, будем реалистами, цели, скорее всего, не достигнут: Аркадий Михайлович, благороднейший джентльмен с огромными заслугами на ниве сыска, на Бестужева даже не обидится, а будет смотреть скорбно, сочувственно головой качать, печально молвить о юношеской горячности и неопытности иных ротмистров, не распознавших в происшедшем самую подлую провокацию со стороны революционеров… И это ему будут сочувствовать, а не Бестужеву, это ему поверят. Поскольку единственное доказательство, три листка, исписанных карандашом беглым почерком, в общем, в свете происшедших изменений ни черта не стоят… И Бестужеву поневоле придется очень быстро уняться, если он станет упорствовать, на него совершенно искренне посмотрят, как на умом тронувшегося, а там и явное неудовольствие выскажут – таков уж расклад. Выскользнет, мерзавец, в героях ходить будет, в вожделенных генеральских чинах, пусть и штатских – такова, господа мои, суровая реальность. Неуязвим получился наш Аркадий Михайлович.

И, собственно, кто сказал, что убивец Руссиянов непременно доживет до финала? А не получит, скажем, пулю от нервничающего французского агента? Известно, как можно провернуть такое дельце: всего-навсего втолковать охотникам, что беглый убивец крайне опасен, уж так опасен, невероятно… Что русская полиция, собственно, и не настаивает на взятии его живым – а вот безопасностью французских полицейских, рискующих получить пулю от взбесившегося монстра, всерьез озабочена, по братской солидарности… Случается еще смерть от рук сокамерников, нечаянное отравление, да много чего еще… Такой поворот сюжета тоже следует на всякий случай учитывать, хотя непонятно пока, как от него защититься…

А впрочем, излишне драматизировать свое положение не стоило, имелись и светлые моменты – это вовсе не попытка самоуспокоения, а трезвый расчет, продиктованный собственным опытом и знанием сыскного ремесла. Прежде всего – трудности поиска и задержания. Совершенно та же ситуация, в какой он оказался в Вене, когда по его следу готова была пуститься императорско-королевская тайная полиция. Его фотографий в распоряжении местной полиции не имеется, есть лишь описание внешности, самой, нужно сказать, прозаической внешности, без особых примет. Известно, как трудно даже опытным агентам в таких случаях безошибочно высмотреть нужное лицо в толпе. Именно по этой причине, кстати, они не станут торопиться со стрельбой, есть нешуточный риск ошибиться и подстрелить совершенно постороннего, а мы ведь во Франции, где пресса всегда готова смачно и обстоятельно поглумиться над полицией, а господа депутаты ради лишней популярности подобного скандала ни за что не пропустят. Так что не все так мрачно…

Далее. Чрезвычайно трудно вычислить в городе с населением более миллиона человек одиночку, у которого не имеется каких-либо привязок: политических либо криминальных сообщников, семьи, родных и друзей, определенного места жительства, любимых кафе, других облюбованных местечек. Одиночку, прилично одетого, располагающего немалой суммой денег, а также чистым паспортом…

Вот именно! Паспорт на имя Руссиянова следует уничтожить нынче же, не откладывая. Зайти в ближайший кабачок, посетить ватерклозет, странички изорвать и смыть в клозетную чашку, обложку выкинуть в ближайшую урну. И зловредный убивец Руссиянов перестанет существовать. Останется господин Фихте. Гартунгу это имя неизвестно, как и всем прочим… кроме Бахметова, обретающегося здесь же… но о Бахметове Гартунг не осведомлен, следовательно, в ближайшее время на него не выйдет. В случае задержания господин Фихте будет с неподдельным возмущением отрицать всякую свою связь с кровавым убийцей Руссияновым и требовать защиты у российского консульства… интересно, как из этой коллизии выпутается Гартунг? Паспорт самый настоящий, мало того, едва в Санкт-Петербурге станет известно об аресте некоего Фихте, моментально подключатся силы, которым Гартунг не посмеет сказать и слова поперек. Паспорт, правда, не отмечен ни в консульстве, ни в префектуре, но Гартунг сам говорил, что на такие вещи здесь не обращают внимания… Одним словом, самое время вспомнить старую притчу о двух лягушках, попавших в крынку с молоком, об участи той, что отказалась от борьбы, и той, что боролась до последнего. Побарахтаемся еще, черт возьми!

…Никак нельзя было сказать, что инспектор Ксавье мрачен – это означало бы сгладить ситуацию. Инспектор был хмур, как грозовая туча…

– Ну вот, – сказал он нетерпеливо. – Прошло уже около четверти часа, и вы убедились, что никто не собирается врываться следом за мной, чтобы наброситься на вас… Вы вошли позже, значит, наблюдали за зданием и убедились, что я никого не привел ни с собой, ни за собой… Перейдем к делу?

– Да, самое время, – Бестужев криво усмехнулся. – Простите, но в подобной ситуации и вы не доверяли бы никому на свете. Не правда ли?

– Да, пожалуй… – Ксавье досадливо передернул плечами. – Излагайте вашу версию событий. С трактовкой произошедшего месье Гартунгом я уже знаком, теперь следует выслушать и вас… Прошу.

Бестужев не в первый раз убедился, что этот молодой человек – хороший полицейский. Ксавье слушал словно бы отрешенно, будто бы даже невнимательно, но время от времени небрежным тоном задавал вопросы – и всякий раз весьма толковые. Бестужев рассказал все, об одном умолчал – об имевшемся у него чистехоньком паспорте. У всякого доверия должны быть свои пределы.

– Весьма интересно… – медленно сказал Ксавье. – Ну что же, не будем ходить вокруг да около, господин майор, у меня крайне мало времени… То, что вы рассказали, выглядит гораздо более убедительным, нежели версия событий, представленная месье Гартунгом. Еще и оттого, что я, смею думать, составил о вас некоторое представление – ну, а мнение о месье Гартунге у меня сложилось давно… – он помолчал с крайне дипломатичным видом. – Мотивы, по которым он поступает именно так, в вашем изложении предстают крайне убедительными и ничуть не противоречат сложившемуся в моем представлении образу данного господина… Старые, как мир, побуждения… В общем, я на вашей стороне. Слово дворянина.

Бестужеву стоило бы радоваться, но он опустил глаза, переживая нешуточный, горький и жгучий стыд, – речь как-никак шла о престиже империи вообще и российской жандармерии в частности. То, что Гартунг сотворил, престижу этому наносило определенный урон – пусть даже Гартунг погон не носил отроду и к Корпусу не имел ни малейшего отношения, но именно он представлял здесь ведомство… Ксавье скупо улыбнулся:

– Ну и, в конце концов, вы ничуть не похожи на опасного сумасшедшего, одержимого манией убийства. Я не врач, но все же как полицейский, некоторое представление о таких вещах имею…

– Очень мило, – сказал Бестужев с натянутой улыбкой. – Это кто же объявил меня таковым? Уж не наш ли общий знакомый?

– Совершенно верно. Изложенная газетами версия весьма отличается от той, что месье Гартунг преподнес бригадиру и нам. По его словам, вы – отличный офицер, толковый служака… но, к сожалению, давно уже проявляли признаки серьезного психического расстройства, вызванного контузиями на фронте, гибелью любимой супруги от рук террористов, другими тяжкими жизненными обстоятельствами. По его словам, его еще до вашего появления предупредили об этом из Петербурга и попросили присматривать бдительно, поскольку там считают, что дело зашло слишком далеко и у вас возможен нервный срыв. По словам Гартунга, этот срыв именно что и произошел. Вместо того чтобы задержать на той вилле опасного террориста, вы его застрелили, уже скрученного и обезоруженного, а потом в вас словно бес вселился – вы застрелили собственного помощника, несчастного месье Сержа, легко ранили другого агента, чудом не угодили в лоб Гартунгу… После чего бежали в ночь, в неизвестность… Гартунг не питает к вам ни малейшего нерасположения, наоборот, он полон искреннего сочувствия и озабочен вашей судьбой… но поскольку выплывшая наружу правда нанесла бы удар по престижу российской тайной полиции и вызвала бы ненужную огласку следовало, по предложению Гартунга, представить газетам ту версию, что вы уже успели прочитать… Одни революционеры, никаких повредившихся рассудком жандармских офицеров, никаких павших от своей же руки тайных агентов…

– Ага, – сказал Бестужев. – Чего доброго, он вовсе не пытался добиться, чтобы в меня предосторожности ради палили без предупреждения?

– Нисколько, – сказал Ксавье. – Наоборот, он всячески подчеркивал, что вас следует брать целым и невредимым… и ради вашего же блага немедленно отправить в лечебницу, где врачи незамедлительно приступят к процедурам, инъекциям и прочим необходимым средствам…

– И они, конечно, приступят незамедлительно, – горько усмехнулся Бестужев. – Коли уж сведения о «больном» исходят от столь высокопоставленной и уважаемой персоны?

– А как бы вы поступили на их месте? – с вымученной усмешкой пожал плечами Ксавье.

Бестужев ничего не мог с собой поделать – оставляя в стороне все прочее, он испытывал нечто вроде нешуточного восхищения Гартунгом, как охотник восхищается зверем, а врач особенно заковыристым болезнетворным микробом. Ничего не скажешь, умен и коварен, ни простоты, ни вульгарности, напоминает скорее какого-нибудь исторического интригана времен Возрождения, этакого Чезаре Борджиа. Из тех, кого никак нельзя назвать мелкими, примитивными… Злая интрига, возведенная в степень высокого искусства…

Ну восхищаешься невольно, и все тут! Тонко придумано, изящно сработано, чтоб его черти драли… И труп ротмистра Бестужева (все равно, подстреленного паникующим агентом или зарезанного сокамерниками), и ненароком оставшийся в живых Бестужев в лапах французской полиции равно таят в себе определенную угрозу для Гартунга. А вот проведший какое-то время в парижском желтом доме, напичканный лекарствами ротмистр Бестужев – ни малейшей. Авторитет французских психиатров высок. Авторитет Гартунга в Департаменте – тоже. Кто станет всерьез прислушиваться к бывшему пациенту французского бедлама? Вежливо спровадят, мягонько выпихнут в отставку с хорошей пенсией, посочувствуют и забудут в с ё… Ах, Аркадий Михайлович… Он отыскал-таки способ добиться всех своих целей и устранить все возможные угрозы. Правда, для успеха нужно, чтобы Бестужев непременно попался… А это еще вилами по воде писано… Но если сцапают, все пройдет, как по нотам. Кто будет уличать Гартунга в том, что его не предупреждали из Петербурга о развивающемся безумии Бестужева? Не Ламорисьер же. А в Петербурге он, разумеется, скажет, что ротмистр на его глазах подвинулся разумом, вот и пришлось…

– Но Руссиянова, конечно же, ищут всерьез? – сказал Бестужев.

– Именно что Руссиянова, – кивнул Ксавье. – Вы сами представляете, как полиция в таких случаях действует… С этим паспортом вам ни за что не выехать из страны.

– Я и не собираюсь пока что, – сказал Бестужев. – Что еще у вас слышно?

– Бригадир Ламорисьер по настоянию Гартунга использует этот прискорбный инцидент, чтобы нанести нешуточный удар по вашей революционной эмиграции. («Ага, он и этого добился», – констатировал Бестужев). Деталей я не знаю, не вовлечен, но удар будет серьезный. Вообще… По кое-каким донесениям агентуры у меня сложилось впечатление, что мосье Гартунг чуточку нервничает в этом вопросе, словно сам ждет некоего удара от своих подопечных. Есть основания думать именно так, хотя я и не представляю, в чем удар этот должен заключаться, разве что обычное покушение…

У Бестужева были на этот счет кое-какие соображения, но он промолчал – ну да, те самые границы доверия, престиж ведомства, правила игры…

– Между прочим, прошли первые допросы Гравашоля, – сказал Ксавье. – Он действительно намеревался совершить покушение на его величество короля Италии… и вот тут перед бригадиром встали нешуточные сложности. Следует полностью исключить всякое упоминание о Штепанеке. Никакого Штепанека не было. Понимаете, кто на этом категорически настаивает?

– Разумеется, – кивнул Бестужев.

– В общем, эту загвоздку удалось преодолеть – Гравашоль человек разумный, идет на некоторые компромиссы… Не исключено, что мы с вами можем попасть в список награжденных, о котором всерьез заговорила итальянская сторона…

– К черту! – сказал Бестужев нетерпеливо. – Что Штепанек?

– Вот тут мне вас порадовать нечем, – сказал Ксавье с неподдельным унынием. – И он, и мадемуазель Луиза словно растворились в воздухе. Она оставила в отеле весь свой багаж, я подозреваю, у нее был некий план отхода, который начал осуществляться немедленно после того, как она, если можно так выразиться, воссоединилась со Штепанеком… В фирме Хорнера она более не появлялась, никаких следов. Соображения у меня, конечно, есть… Что сделали бы вы на ее месте?

– Немедленно попытался бы покинуть Францию, – сказал Бестужев, не особенно и раздумывая. – Либо переправиться в Англию – это гораздо ближе, чем Испания – либо здесь же, во Франции, сесть на трансатлантический пароход.

– Так и я рассуждаю, – кивнул Ксавье. – И Ламорисьер… и Гартунг. По настоянию последнего на поиски брошены нешуточные силы… вот только ситуация имеет свою специфику. Мы не можем официально преследовать ни ее, ни инженера. Нельзя ни словечком упоминать ни о бриллиантах, ни о приятельстве Штепанека с Гравашолем… это не нужно не только Гартунгу, но и вообще русской полиции, я правильно понял?

– Да, – сказал Бестужев. – А то еще, не дай бог, попадут в руки вашей Фемиды, но это нам совершенно ни к чему…

– Я понимаю, – сказал Ксавье и улыбнулся с некоторым озорством. – Господин майор, я прекрасно помню наш разговор о «Трех мушкетерах»… точнее, его продолжении… в общем, о баронстве, скачущем на одном коне с Бофором… Я приложу все силы, чтобы первым о достижениях, если они будут, узнали вы. Это для меня в некоторой степени и вопрос чести, у меня есть свои побуждения, простирающиеся далее мечты об ордене… хотя и орден вещь неплохая… От вас требуется одно: просто-напросто притаиться где-либо на некоторое время. Вам необходима моя помощь в этом?

– Право же, нет, – с легкой улыбкой сказал Бестужев.

Ксавье ответил такой же улыбкой:

– Ну значит, я правильно догадался… Если вы не просите о помощи, у вас есть либо надежное убежище, либо надежный запасной паспорт…

– Вы хороший полицейский, Ксавье, – сказал Бестужев.

– Рад слышать. К сожалению, мой бригадир придерживается противоположного мнения… но я постараюсь это пережить. И дать ему случай изменить точку зрения.

Ну, и здесь мотивы на поверхности, подумал Бестужев с некоторым облегчением. Уязвленное самолюбие, желание уесть начальство, нешуточное честолюбие и мечта об ордене… Но, в отличие от Гартунга, сей молодой человек не склонен к подлостям, а следовательно, на него можно полагаться… А поскольку о здоровом цинизме забывать не след, можно выразиться и иначе: молодому инспектору крайне выгодно играть на стороне Бестужева, а не против него.

– Договорились, – сказал Бестужев. – Я буду сидеть тихо, как мышка, и ждать результатов. Все равно сам я ничего предпринять не в состоянии… На вас вся надежда.

…Выйдя из дома по улице Мари-Роз, Бестужев слежки за собой не обнаружил: строго говоря, только теперь можно быть уверенным, что Ксавье де Шамфор до последнего момента играл честно. Он и поселил Бестужева в эту крохотную съемную квартирку – то ли конспиративную полицейскую, то ли просто имевшую некоторое отношение к полиции. Здесь Бестужев и просидел безвылазно более чем двое суток – которые, он был уверен, придется вспоминать как худшее время в жизни. Потому что нет вещи тягостнее, чем долгое ожидание, да вдобавок события могут развернуться совершенно непредсказуемо, по нескольким вариантам, среди которых хватает и скверных…

В кармане лежало только что полученное письмо от полковника Васильева. Старый волк политического сыска писал шифром именно то, чего Бестужев, в принципе, и ожидал: нужно не торопиться, не пороть горячку, по возвращении в Петербург крайне деликатно обсудить ситуацию с ответственными, серьезными людьми, поскольку дело крайне деликатное… И все такое прочее. Полковник был совершенно прав, именно так и следовало поступить – вот только на душе присутствовал нехороший осадок. Ну, хорошо еще, что свои знают, в каком положении он очутился, а значит, есть шанс, что при скверном обороте дела…

Несильный, но чувствительный толчок чем-то твердым в поясницу оказался настолько неожиданным, что Бестужев едва не упал – он шагал, расслабившись, погруженный в свои мысли и никак не ожидал подобного.

Резко обернулся, в первый миг потянувшись даже к револьверу в кармане брюк, но тут же убрал руку. Все оказалось гораздо проще и неопаснее: невысокий господин в котелке одной рукой вел по тротуару велосипед, а в другой держал развернутую газету и определенно пытался читать ее на ходу, отчего и случился с ним небольшой конфуз…

– Простите, сударь… – произнес виновник инцидента на французском. – Я, право, виноват…

Он выглядел удрученным – но в то же самое время чертовски нетерпеливо косил глазом в газету, словно там было напечатано нечто важное, касающееся его лично: ну, скажем, неожиданное наследство от дяди-миллионщика… Судя по лицу, вычитанные господином в котелке новости именно что радостные для него…

– Пустяки, – отозвался Бестужев. – Не стоит извинений…

Он произнес это тоже на мелодичном наречии Вольера, Руссо и анархиста Гравашоля, хотел было идти дальше…

Два события произошли одновременно. Он узнал этого, в котелке, и ошибиться никак не мог: рыжеватая бородка, сократовский лоб, характерный прищур, острый и умный… Вот так встреча, кто бы мог предполагать… Ульянов, он же Ленин, он же Тулин, Карпов и обладатель еще десятка партийных псевдонимов… все точно, по агентурным сведениям, он снимает квартирку на Мари-Роз, буквально через три дома от нынешнего пристанища Бестужева.

Но это, в общем, не имело значения: здесь этот субъект был в полнейшей недосягаемости для Департамента… Другое оказалось не в пример более важным, Бестужев, невольно глянув на газету в руках господина Ульянова, прочитал огромные буквы заголовка…

БЕГЛЫЙ КАТОРЖНИК ВО ГЛАВЕ РУССКОЙ ТАЙНОЙ ПОЛИЦИИ!!!

Обогнав Ульянова, вновь углубившегося на ходу в чтение, Бестужев едва ли не бегом припустил в ту сторону, где слышались вопли гарсона-газетчика. И вскоре стал обладателем трех разных газет. Заголовки один другого крикливей, бульварная пресса этим живет и дышит… Вот же черт побери!

Как и пропавший из виду Ульянов, он попытался читать на ходу – но толкнул почтенного осанистого господина, а буквально через миг в него самого врезался усатый франт, пробурчавший что-то неприязненное. Опомнившись, Бестужев высмотрел пустую скамеечку под раскидистым каштаном, прямо-таки рухнул на нее и впился взглядом в аккуратные строчки.

Барцев нанес обещанный удар – неожиданный, жестокий, честно говоря, жутковатый. Газеты, пусть и в разных выражениях, подробно излагали одну и ту же сенсационную, как выражаются в Европе, новость – сведения о том, что респектабельный российский дипломат Гартунг, кавалер превеликого множества орденов, лощеный светский лев, известный всему Парижу, оказывается, долгие годы возглавлял разветвленную сеть русской тайной полиции в Париже. И это бы полбеды, но столь же подробно сообщалось… да что там, доказывалось, что настоящая его фамилия Ландезен, под каковой он и был осужден много лет назад судом Французской республики на пять лет каторги за участие в делишках мастерской, где террористы мастерили бомбы, причем все эти годы считался бесследно скрывшимся от правосудия в неизвестном направлении.

Много чего там было написано. Про прикормленных Гартунгом французских полицейских чинов. Про пикантнейшую ситуацию, сложившуюся давным-давно: когда неизвестно уже, кому эти господа из полиции служат ревностнее, родной Франции или русской жандармерии. Имена, занимаемые посты, подробно описанные случаи их тайной практики, детали секретного сотрудничества. Российские ордена и медали, денежные вознаграждения, золотые часы с выложенным бриллиантами российским императорским орлом либо без такового…

Будь Барцев хоть самим дьяволом, он ни за что не смог бы раздобыть столь обширные и точные сведения самостоятельно, своими собственными усилиями. Обязан существовать крайне высокопоставленный изменник либо в Департаменте полиции, либо в Особом отделе, а то и в Охранном. Обязан занимать немаленький пост – речь шла о вещах, не всякому обер-офицеру доступных. Бог ты мой, снова мерзавец в рядах, причем чуть ли не на самом верху… Это никак не может оказаться Лопухин, бывший директор Департамента полиции – не один год прошел со времен его измены, Барцев не стал бы выжидать так долго, получи он эти сведения от Лопухина наряду с разоблачением Азефа. Мерзавец, подонок, в кандалы…

Бестужев вновь испытывал двойственные чувства. С одной стороны, смело можно предположить, что отныне сам он избавлен от всех и всяческих неприятностей со стороны как Гартунга, так и его здешних высокопоставленных конфидентов – всем им теперь не до Бестужева, не до Штепанека, наверняка охвачены другими тревогами, озабочены более шкурными вопросами. С другой… Невероятной силы удар по тому особому положению, какое заняла российская жандармерия в Париже, по многолетней налаженной работе. Гартунга, конечно, никто не вздумает арестовать, его надежно хранит дипломатический статус, и он преспокойно покинет в ближайшее же время страну… Никаких сомнений, очень скоро в российском консульстве на рю Гренель появится новый дипломат, с безукоризненными манерами, скромный и обходительный, чурающийся особой публичности – и именно он примет дела… но все равно, заранее можно предсказать, что не будет уже прежних достижений, никогда более не смогут коллеги Бестужева в Париже работать так вольготно

Он решительно поднялся – шумный скандал менял кое-что в его собственной судьбе, но ничегошеньки не изменил в служебных обязанностях, в намеченном плане действий…

Возле кафе он оказался в рассчитанное время – и выждал, пока появится Бахметов, убедился, что слежки за профессором нет, и тогда только вошел.

Бахметов, оторвавшись от газеты, глянул на Бестужева, такое впечатление, с искренней радостью:

– Ну наконец-то! Я за эти дни едва не умер от скуки…

– Хотите сказать, что скучали в Париже? – слабо усмехнулся Бестужев.

– Ну, скучать-то я не скучал, здесь это невозможно, вы правы, однако безделье угнетает. Дома множество дел, незаконченные исследования, все прочее… – Его глаза озорно блеснули. – Я уж и не чаял вас увидеть после этого…

Бестужев бросил взгляд на газету: ага, экстренный выпуск, судя по крикливым заголовкам, едва ли не целиком посвященный все тому же скандалу. Долгонько теперь не угомонится пресса, а там и подключатся господа, которых следует именовать изобретенным месье Жоржем Клемансо словечком «политиканы»…

– Какие новости? – вяло спросил Бестужев, показав глазами на газету.

Бахметов хмыкнул:

– Господа российские дипломаты только что официально заявили, что «российское посольство не было осведомлено об истинном лице господина Гартунга»…

– Конечно, – устало сказал Бестужев. – А как же им еще поступать? Вижу по вашему лицу, что либеральная ваша ипостась прямо-таки цыганочку с выходом отплясывает…

– Не стану скрывать, – чопорно выпрямился Бахметов. – Согласитесь, это все настолько мерзко…

– Эх, Никифор Иванович, Никифор Иванович… – протянул Бестужев. – Нет у меня ни желания, ни времени, иначе обязательно бы вам растолковал на множестве примеров, что творили господа либералы там и сям, когда им случалось свергнуть столь нелюбезные их сердцу «прогнившие монархии» и завладеть атрибутами оных в виде армии, тайной полиции и жандармерии. Ладно, не будем об этом… Надеюсь, либеральная ваша ипостась не отвратила вас от нашего дела?

– Не беспокойтесь, – сказал Бахметов с некоторой важностью. – Я человек ответственный… И как же обстоят дела?

– Вам следует немедленно возвращаться домой, – сказал Бестужев. – Поскольку научный консультант нашей акции более не требуется. Здесь вообще никто больше не нужен, один я остаюсь… Не сочтите за труд передать в Петербурге известным вам лицам этот конверт, я набросал небольшой отчет… Он зашифрован, конечно, но у вас с этим не будет ни малейших проблем, вас ведь никто не брал под подозрение и не разыскивает. Я отправил письма, но вполне может статься, что вы их обгоните, если сядете на экстренный поезд…

– Простите, а могу я знать, что произошло? Чем кончилось? Как-никак я и так посвящен, собственно, во все секреты, касающиеся этого дела…

– Любопытство? – ощущая невероятную усталость и смертную тоску спросил Бестужев, уставясь в стол, покрытый веселенькой скатертью в сине-зелено-красную клетку.

– А вы бы на моем месте не терзались любопытством?

– Ну что же… – сказал Бестужев. – В конце концов, вы и вправду посвящены практически во все, а время у меня еще есть… Французы напали на след американской амазонки. В Шербуре. Это оказался именно что след, успевший изрядно простыть… Она взяла три билета на роскошный трансатлантический пароход, вскоре отплывающий в Америку… билеты первого класса, разумеется – чтобы отгородиться неким незримым барьером от части возможных преследователей. Умно, умно…

Три?

– Да, именно. Для себя и Штепанека наверняка… ну и, я так, прикидываю, прихватила с собой кого-то вроде телохранителя. Это только мои предположения, но весьма даже вероятные… По некоторым данным, все трое уже поднялись на борт парохода и остались там. Тоже неглупо, весьма, пароход этот английский, а следовательно, согласно международному праву является суверенным кусочком Британской империи, откуда нашу троицу можно извлечь лишь при серьезнейших обстоятельствах… а впрочем, зная британскую спесь, с уверенностью можно предсказать, что любые попытки это сделать если не провалятся, то опоздают. Да и нет «серьезнейших» обстоятельств, точнее, их попросту нельзя предъявлять открыто…

Очень тихо и серьезно Бахметов спросил:

– Так что же, все рухнуло?

– Да нет, – сказал Бестужев. – Пока еще нет. Я через три часа выезжаю в Шербур. Как удалось выяснить, билетов еще достаточно, казенных денег хватит, чтобы плыть первым классом… Я все изложил в отчете, но вы и на словах передайте: другого выхода попросту нет. Либо помахать им вслед платочком, либо попытаться как-то повернуть ситуацию, будучи на пароходе. У меня нет приказа так поступать… но у меня и нет приказа, запрещающего это делать. Никаких приказов и инструкций у меня нет, так вышло, вот я и действую самостоятельно…

– Однако! Изрядная авантюра…

– Ну почему? – пожал плечами Бестужев. – Всего-навсего попытка хоть что-то сделать, раз это возможно. Я не могу отступить, пока есть зыбкая возможность хоть что-то предпринять. Так и передайте там, в Петербурге. В случае неуспеха я всего-навсего потрачу зря некоторую сумму казенных денег… но вряд ли кого-то будут волновать такие мелочи. Пусть зыбкий, но все же шанс… Давайте прощаться? Мне собираться пора. Нужно озаботиться кое-каким багажом и переменой одежды – как-никак первый класс роскошного парохода, если я явлюсь туда лишь с саквояжиком, это будет выглядеть странно и привлечет ненужное внимание…

– Подождите! А как называется пароход?

– Я там все написал, – сказал Бестужев чуть рассеянно. – А впрочем, какие тут секреты… Пароход называется «Титаник».


Красноярск

Июнь 2009 г.


Глава десятая События пускаются вскачь | Комбатант | Примечания