home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава девятая

Человек из общества

КОГДА ЗВЯКНУЛ колокольчик у двери, Бестужев чуточку удивился: Ксавье должен был появиться не ранее чем через час, никто из людей Гартунга к нему вроде бы не собирался, а больше никто в огромном Париже и не знал его адреса, вообще не подозревал о его существовании. Консьержка, быть может?

Впрочем… Противника недооценивать нельзя. Особенно если учесть, что кто-то в том кафе мог его все же опознать, несмотря на личину ухаря-купчика…

Открывая дверь, он встал так, чтобы в случае опасности моментально нырнуть за массивную створку, в которой безнадежно увязнет любая пистолетная пуля – европейские свободы все же не обернулись вовсе уж лютыми вольностями, и боевики по Парижу с пулеметами не шастают. Ну, а бомбу со столь малого расстояния, практически в упор, бросать не станут, себе дороже выйдет…

Опасностью пока что не веяло. Однако он испытал нешуточное удивление: на лестничной площадке стоял Барцев собственной персоной, в хорошо пошитом костюме из светло-коричневого трико с искрой, безупречно повязанном галстуке, с тростью из черного дерева, украшенной серебряными монограммами. Да уж, ничем сей господин не напоминает пресловутого безумца Рахметова из бездарного романа одного прогрессивного писаки…

– Позвольте войти, господин ротмистр? – невозмутимо спросил Барцев. – Надеюсь, я вас не оторвал от дел… или неотложных развлечений?

Браунинг с патроном в стволе и снятым предохранителем был заткнут за поясной ремень за спиной. Демонстративно, быстро Бестужев выглянул на лестничную площадку, вставши так, чтобы в случае неприятного оборота дел левой рукой сграбастать нежданного визитера за шиворот и прикрыться им от выстрелов – тут уж будет не до гуманности…

Лестничная площадка вроде бы была пуста.

– Я пришел один, – сказал Барцев, и на его брюзгливой, барственной физиономии изобразилась ироническая улыбка. – Так что можете не бояться.

– Вот спасибо, что предупредили, – сказал Бестужев. – Я уж было хотел от испуга завизжать, как узревшая мыша гимназистка… Ну, входите уж…

– Только должен вас предупредить: многим известно, куда я направился…

– Ага, – сказал Бестужев злорадно, пропуская в квартиру непонятного гостя и запирая за ним дверь. – Так кто из нас боится? Ну разумеется, эта квартира идеально приспособлена для бессудного уничтожения революционных эмигрантов. Сейчас я вас удушу, а тело отволоку в ванную и растворю в серной кислоте, у меня там немаленький ее запас…

– Вздор, – сказал Барцев, стараясь быть надменным и невозмутимым. – Я вас нисколько не боюсь… однако ваши подлые ухватки общеизвестны, я имею в виду не персонально вас, а российскую охранку…

– Не могли бы вы в моем присутствии либо употреблять слово «Охранное», либо вообще обойтись без слов, обозначающих известное учреждение? – невозмутимо спросил Бестужев. – Я же не употреблял в отношении ваших мест обитания словечки вроде «гадюшника»… И слово «подлые» мне решительно не нравится. Или вы пришли сделать скандал? Воля ваша, но в этом случае и я себя не считаю ограниченным в выборе слов или действий…

– У меня к вам серьезный разговор.

– Ну, в таком случае, проходите в гостиную, – сказал Бестужев. – Садитесь. Прислуги у меня нет, живу, как древний спартанец, так что чаев и прочих угощений предложить не смогу… да и не тянет, откровенно говоря. Разве что водочки?

– Благодарствуйте, не вижу надобности.

– Странно, – сказал Бестужев. – Я полагал, что российский интеллигент с утра всегда пьет водочку…

– Давайте оставим эту глупую пикировку.

– Ну, не я же ее начал… – сказал Бестужев. – Излагайте, что у вас за дело. Уж не намерены ли вы предложить… сотрудничество? В таком случае я готов выслушать…

Барцев, вопреки его ожиданиям, не вскинулся – сидел с безмятежным видом, установив меж колен роскошную трость.

– А самое интересное, ротмистр, что вы угадали совершенно точно, – сказал он с индейской невозмутимостью. – Я действительно пришел поговорить о сотрудничестве. Вашем со мной.

– Я восхищен вашей наглостью, – почти весело сказал Бестужев. – Предлагать такое русскому офицеру, знаете ли, чревато скорбными последствиями. Вам, несомненно, известна процедура под названием «спустить с лестницы»? Если она к вам никогда не применялась, незабываемые впечатления гарантированы…

– Оставим препирательства, – сказал Барцев. – В конце концов, с нами шли на сотрудничество и господа повыше вас…

– Вы о Лопухине? – спокойно спросил Бестужев. – Увы, на меня подобные примеры не действуют. Во-первых, Лопухин не офицер, во-вторых, я убежден, что в данном случае имела место некая полумистическая дурная наследственность – достаточно вспомнить, как его папенька себя странно вел в деле Засулич… Быть может, вам угодно выйти вон?

– Не старайтесь, – промолвил Барцев. – Вам все равно не удастся вывести меня из равновесия. Давайте рассмотрим ситуацию, господин ротмистр из Особого отдела департамента полиции, дражайший господин Бестужев Алексей Воинович… Должен предупредить, что дела, по которым вы сюда прибыли, успешно проводиться не будут, это я вам гарантирую. Как видите, вы расконспирированы полностью, значит, инкогнито более оставаться не сможете. Агентура ваша в эмигрантских кругах тоже большей частью выявлена. Наконец, я располагаю кое-какой информацией о вашем почтенном начальнике, к коему вы прибыли на подмогу, – так называемом господине Гартунге. И намерен сделать так, чтобы ему в этом городе стало очень и очень неуютно. Как видите, положение ваше не из блестящих. Вы прибыли сюда работать под началом Гартунга, полный наполеоновских планов, а? Прекрасный Париж, карьера, награждения… Только ничего этого не будет. Гартунг в ближайшее же время выйдет из игры, а вы, следовательно, окажетесь на пепелище, раскрытым и всем известным. По возвращении вас определят в какое-нибудь захолустье, разве не так? Поэтому следует подыскать взаимовыгодные варианты. Я мог бы вспомоществовать вам достаточно приличными денежными суммами в обмен на кое-какие сведения…

Бестужев окончательно потерял всякий интерес к разговору. Ему стало попросту скучно. Самому выудить у гостя что-нибудь полезное не удастся – старый, битый волк нелегальщины, еще с народническим прошлым…

– Пошел вон, – сказал Бестужев, глядя на визитера с приятной улыбкой.

– Что-о?

– По-моему, я выразился достаточно ясно, – сказал Бестужев. – Или ваша милость подзабыли за долгую эмиграцию родной язык? Пшел вон, ублюдок, пока я тебя с лестницы не спустил…

Вот тут Барцев взвился, вскочил со стула, стиснув трость на манер дубинки, он буквально кипел, как забытый на горячей плите чайник. Бестужев наблюдал за ним с тихим злорадством, готовый к любым неожиданностям вроде доброй потасовки.

– Голубая крыса!

– Тебе же сказали, пшел вон, – глазом не моргнув отозвался Бестужев. – Или тебя непременно надо взять за шкирку и выкинуть на лестницу, как надоедливого разносчика?

Какой-то миг казалось, что Барцев на него сейчас набросится. Глаза его метали молнии, физиономия пылала благородным гневом, оскорбленный интеллигент напоминал кота, которому прищемили дверью кончик хвоста или что-то не в пример более чувствительное.

По правде говоря, Бестужев тихо потешался про себя – что ж, можно получить хотя бы моральное удовлетворение, коли уж никак нельзя сграбастать этого типа за ворот и препроводить в какое-нибудь здание, откуда он выйдет уже в арестантском бушлате…

– Неужели у вас нет ни капли самолюбия, почтенный? – спросил Бестужев с интересом. – Вам же сказали: пшел вон! А вы тут торчите с таким видом, словно вы одновременно Жанна д'Арк, Муций Сцевола и Карл Маркс в одной персоне…

Барцев сильнее стиснул трость.

– Успокойтесь, – сказал Бестужев. – Не школьничайте. Сдается мне, в потасовке, случись она сейчас, шансов у вас маловато. Я вам не просто морду набью, а еще, как обещал, и с лестницы спущу самым бесцеремонным образом, к развлечению добрых парижан, которым в этом тихом квартале не часто приходится наблюдать подобное зрелище…

Недолгое время они мерили друг друга взглядами, потом Барцев резко развернулся на каблуках и направился в прихожую. Рысцой обогнав его, Бестужев предупредительно распахнул перед гостем дверь и поклонился с шутовской гримасой, пародируя вышколенного лакея. Он ждал финала – отроду не бывало, чтобы интеллигент российский, будучи даже, как сейчас, крайне церемонно выставлен, не постарался оставить за собой последнее слово, полагая, что это его как-то возвышает в собственных глазах…

Ну да, так и есть: уже на лестничной площадке Барцев обернулся, грозно потряс тростью и выкрикнул:

– Ты еще горько пожалеешь, жандармская морда!

– Сатрап, чего уж там, – отозвался Бестужев безмятежно. – Цепной пес самодержавия… Пшел вон, ошибка природы, пока тебе скорости не придали коленкой под зад…

Отвернувшись с гордым, несгибаемым видом, Барцев направился вниз по лестнице, временами кося глазом так, словно всерьез опасался получить под зад коленом. Едва заперев дверь, Бестужев стал серьезен: гостенек, чтоб его черти взяли, и не подозревал, сколько ценной информации ухитрился сообщить помимо своей воли, всего-то в нескольких фразах…

…Монмартр произвел на Бестужева большое впечатление. В прошлый раз, когда он здесь был – в крайне нескромном кабаре с Сержем в роли заботливого чичероне – уже спустилась ночь, и мало что удалось рассмотреть. Теперь же…

Достаточно пройти неспешным шагом от центра Парижа примерно час, чтобы попасть в другой мир. Ничего похожего на кипучее коловращение миллионного города, наоборот: узкие улочки, застроенные небольшими домиками (иные до сих пор с соломенными крышами), поля и огороды, луга, где старушки собирали траву для кроликов, обширные усадьбы с липами и акациями вокруг, источавшие несказанный аромат стога сена на склоне холма, заросли сирени, жасмина, глицинии, жимолости, стадо коров, которых пастух гнал с пастбища…

Ксавье провел его от площади Сен-Пьер по улице Фуатье, а там они поднялись по знаменитой лестнице из двухсот шестидесяти шести ступенек к церкви Сакре-Кер, откуда открывался великолепный вид на Париж, на бесконечное море закопченных черепичных крыш, похожих на чешую сказочного дракона. Зрелище поистине захватывающее, но времени не было им любоваться, и они двинулись дальше.

– Значит, он снимает здесь квартирку… – сказал Бестужев. – Старается обосноваться поближе к криминальному миру?

– Простите? – Ксавье внимательно посмотрел на него. – О господи, вы наверняка начитались всех этих газетных историй? Монмартр кишит страшными бандитами, которые средь бела дня душат в переулках невезучих прохожих, в кабачках непрестанно слышится пальба, там и сям кипит поножовщина, сутенеры прежестоко расправляются со своими подопечными девицами на каждом углу… Верно?

– Ну, примерно так, – осторожно сказал Бестужев. – Очень уж часто попадалась в газетах примерно такая картина…

– В наших, кстати, тоже. Газетчики любят жуткие сенсации… На деле, вынужден вас разочаровать, картина выглядит не столь уж и страшной. Преступность здесь даже меньше, чем в иных более благополучных парижских кварталах. В основном – заурядные пьяные драки. Не зря за порядок здесь отвечают всего-то два жандарма, приписанные к участку на площади Тертр. Ну, а учитывая, что у этих малых есть скверная привычка появляться не раньше, чем драка кончится, бывают и печальные случаи… Но в целом действительность мало похожа на ту, что изображают прыткие репортеры. Но что до умысла… Тут вы правы, Рокамболь здешнее жилье выбирал с умыслом. Специфика Монмартра, понимаете ли… Точнее, здешнего населения. Здесь во множестве селится богема, а постоянные обитатели парижан напоминают мало и в основном связаны с землей: садоводы, зеленщики, мелкие фермеры, наемные батраки, опять-таки работающие на земле. Есть еще немного рабочих с заводов северной части Парижа, чиновников, магазинных продавцов. Другими словами, причудливая смесь богемы и крестьян. Большинство этих самых крестьян практически никогда не бывают «в городе», как они именуют Париж. Хватает и анархистов. Помните, я только что показывал вам кабаре «Черт»? Там они и собираются, а неподалеку разместилась газета анархистов «Либертэр». Гнездышки господ, явно не нарушающих законов, но всегда готовых дать приют типам вроде Гравашоля, соучаствовать в чем угодно… В подобной среде чертовски трудно наладить нормальную осведомительную сеть: сочетание богемной безалаберности и фантазий, крестьянского недоверия к «горожанам» и ненависти анархистов к властям причудливейшее, больше нигде в Париже, да и вообще во Франции вы такого местечка не найдете. Так что субъекты наподобие Рокамболя себя здесь чувствуют, как рыба в воде…

Бестужев посмотрел направо – там, возле фонтана, кучкой стояли ребятишки, завороженно уставившись на молодого смуглого человека, быстро и уверенно рисовавшего мелом на брусчатке странные силуэты. В них вообще-то быстро угадывались животные и птицы, но диковинные какие-то…

– Ничего интересного, – сказал инспектор, перехватив его взгляд. – Таких здесь полно, разве что этот малый не француз, а испанец, какая-то смешная фамилия, то ли Пирассо, то ли Пикассо. Политикой не интересуется, а закон преступает лишь иногда по утрам, когда со своей подружкой таскает от дверей домов позажиточнее оставленные разносчиками молоко и булочки – понятно, от бедности. Забавно все же. Теоретически рассуждая, любой из них, то ли этот Пирассо-Пикассо, то ли вон тот, Обербуре – колоритен, верно? – имеет шанс стать великим… но, вероятнее всего, оба кончат жизнь в канаве из-за пылкой любви к горячительному… Ага!

Им навстречу, широко расставляя ноги, валкой матроской походочкой двигался еще один колоритный тип в широких саржевых штанах на манер моряцких, блузе и простонародной круглой кепи. Поравнявшись с ними, он, глядя в сторону, показал большим пальцем себе за спину. И с тем же независимым видом прошествовал дальше.

– Птичка в гнездышке, – сказал Ксавье. – Наконец-то… Господин майор, я подумал и решил… Я все же пойду с вами.

– Стоит ли? – мягко сказал Бестужев. – С меня спрос невелик, а вас в случае чего ждут серьезные неприятности…

– Наплевать, – молодой инспектор упрямо вздернул подбородок. – Особой опасности нет, но все равно, я не могу пустить вас туда одного. Честь мундира, знаете ли…

Лицо у него стало непреклонно решительное. Дело, конечно, было не в желании проконтролировать иностранца – не перевелись еще среди французского дворянства благородные люди, черт побери…

Они поднялись на второй этаж по узкой витой лестнице с потемневшими деревянными перилами, Бестужев огляделся и, обнаружив слева от двери ручку звонка, несколько раз дернул цепочку. Слышно было, как внутри звякает колокольчик.

Дверь распахнули едва ли не мгновенно, мужской голос произнес на ходу едва ли не воркующе:

– Ты что-то забыла, малышка?

И со вполне понятным удивлением уставился на двух незнакомцев, которых узрел вместо ожидаемой персоны женского рода. Это был высокий молодой человек без пиджака, воротничка и галстука – но его костюм, даже незавершенный, сразу выдавал светского щеголя с безукоризненным вкусом. Энергичное красивое лицо выражало незаурядный ум. Моментально верилось, что этот обаятельнейший аферист способен пустить пыль в глаза даже людям с богатым жизненным опытом… а впрочем, не знай Бестужев заранее, кто он такой, обязательно подумал бы, что человек перед ним приятный, приличный во всех отношениях, достойный доверия… Одним словом, высочайшего полета мошенник, воистину Рокамболь…

– Какая встреча, я глазам своим не верю! – воскликнул молодой человек беззаботнейшим тоном. – Инспектор! Господин де Шамфор! Чем обязан? Не хотите ли снова поделиться вашими странными фантазиями? – последние слова он произнес с иронией. – Уж не я ли продал заезжему богатому турку Дворец Правосудия, убедив экзотического толстосума, будто здание городские власти выставляют с торгов, чтобы покрыть дефицит бюджета?

Ксавье, держась естественно, пропустив насмешку мимо ушей, повернулся к Бестужеву:

– О Дворце Правосудия я ничего не слышал, но этот господин ухитрился дважды продать Башню Эйфеля, которую городские власти в конце концов якобы собрались разобрать на металлический лом…

– Инсинуации, де Шамфор! – весело воскликнул хозяин квартиры. – Только мое врожденное добродушие мешает мне подать на вас в суд и обвинить в клевете! Или у вас есть письменные заявления потерпевших?

– Вы прекрасно знаете, что нет, – ответил Ксавье холодно. – Ваша удача, что они не захотели выставлять себя на посмешище и предпочли махнуть рукой на убытки… Хотя дело тут не в удаче, а в вашей, вынужден признать, нешуточной ловкости и знании человеческой природы…

– Спасибо за комплимент. Итак, с чем вы пришли на сей раз?

Как и было уговорено, Бестужев выступил вперед:

– Я имею честь говорить с виконтом д'Энсонвиллем?

– Разумеется, месье! – жизнерадостно воскликнул молодой человек. – Даже инспектор, исполненный подозрительности ко всему свету, не станет отрицать, что это имя я ношу по закону… Чем могу служить?

Бестужев поклонился:

– Я – де Бестужефф, дворянин из России, майор Его Императорского Величества. Хотел бы поговорить с вами по крайне конфиденциальному делу…

– О, прошу вас! – молодой человек отступил. – Входите, инспектор, входите, я не питаю к вам зла, вы славный малый, хотя и склонны порой давать волю странным фантазиям… Входите, я сгораю от любопытства. Столь важный гость заинтересовался моей скромной персоной…

Бестужев вошел первым. Обширная прихожая обставлена с несомненным вкусом, справа от входа помещаются четыре закрытых и перевязанных для удобства носильщиков ремнями изящных чемодана из натуральной кожи, с металлическими уголками и сверкающими никелированными замками. Здесь же – несколько картонных футляров, еще какой-то багаж. Всё выглядит так, словно хозяин то ли собрался съезжать с квартиры, то ли совсем недавно принял гостя, принадлежащего к тем же слоям общества, что и хозяин. С Гравашолем эти вещи решительно не сочетались – тот попроще да и путешествует налегке…

Ксавье тоже заметил нагромождение багажа:

– Собрались путешествовать, виконт?

– Да, я уезжаю через два часа, – кивнул хозяин. – Надеюсь, мне не намерены препятствовать доблестные силы порядка в вашем лице?

Он улыбался, вполне безмятежно, но в глазах, кроме любопытства, читалась еще и настороженность, свойственная мошеннику такого полета. Некая неправильность привиделась Бестужеву в безукоризненной одежде хозяина… но он тут же забыл обо всем на свете, увидев в дальнем углу прихожей…

Ошибиться он не мог – прекрасно помнил эти два ящика, довольно большой кубический и гораздо меньше, продолговатый, оба оклеены выцветшей клетчатой клеенкой и снабжены самодельными, но очень удобными ручками для переноски и железными защелками. Он пару раз помогал переносить их, и в экипаж, и в квартиру. Ящики, в которых Штепанек держал телеспектроскоп, он же дальногляд…

Все задумки, с которыми он сюда пришел, моментально стали ненужными перед лицом такого сюрприза – и Бестужев был этому только рад.

– Здесь есть кто-нибудь, кроме нас? – спросил он деловито.

– Никого, месье де Бестужефф… я правильно запомнил? Только что здесь была одна особа, но она уже ушла…

– Это просто великолепно… – произнес Бестужев светским тоном. – Позвольте, я изложу суть моего дела..

И безмятежно улыбаясь, резким, коротким движением ударил молодого человека носком штиблета под колено, когда тот, охнув непроизвольно, стал падать, добавил тычок в горло, а в завершение, не сжав кулаки, а просто согнув пальцы обеих рук, нанес хозяину два удара в уши. Тот скорчился на полу, постанывая сквозь зубы.

Бестужев, не тратя времени, выхватил браунинг. Какое-то время у него имелось: хозяин не скоро еще придет в себя настолько, чтобы оказывать сопротивление или спасаться бегством. Ни малейших угрызений совести он не испытывал: во-первых, это был никакой не политик, во-вторых, Бестужев сейчас пребывал в Европе, а значит, вполне мог воспользоваться теми методами обхождения, которые в большом ходу у здешней полиции – как он убедился собственными глазами на проводимых Ламорисьером допросах. Он присмотрелся: готов молодчик, охает, шипит, жалобно постанывает. Вот что делает общение с приставом Мигулей, многим полезным вещам научишься, пристав был бы польщен, узнай он, что его незатейливые провинциальные методы общения с клиентурой сослужили неплохую службу в блистательном Париже…

– Вы с ума сошли? – недоуменно воскликнул Ксавье.

– Ничуть, – ответил Бестужев, стоя с пистолетом наготове и настороженно прислушиваясь. Кивнул в сторону ящиков: – Инспектор, вот это мы и ищем, это аппарат

К чести Ксавье, он не раздумывал ни секунды – изменившись в лице, выхватил пистолет. И оба бросились к выходившим в прихожую внутренним дверям.

Обширная гостиная, обустроенная на манер студии: мольберт с девственно-чистым холстом, набор нетронутых красок и кистей на изящном столике рядом, высокое, во всю стену, окно выходит на живописные поля Монмартра со стоящими там и сям ветряными мельницами… Небольшая спальня с разобранной постелью, пребывающей в совершеннейшем беспорядке, откупоренная бутылка шампанского в ведерке с подтаявшим льдом, два бокала… Небольшой кабинет, кухонька, ванная с огромным нагревательным баком… Никого.

Беглый осмотр не отнял и минуты. Когда они, пряча оружие, вернулись в прихожую, господин виконт уже немного, выражаясь мужицким просторечием, оклемался, он уже не лежал скрюченным, а сидел на ковре, покачиваясь, не отнимая рук от ушей, все еще тихонько шипя сквозь зубы. Вид у него был уже не особенно и светский, а вся уверенность в себе определенно испарилась.

Жестом показав Ксавье, чтобы не спускал глаз с хозяина, Бестужев подошел к ящикам, присел около них на корточки. Не стоило, конечно, рисковать – но слишком уж фантастическое стечение обстоятельств потребовалось бы, чтобы Гравашоль предугадал и этот ход – что Бестужев решит установить доверительные, не вполне и служебные отношения с Ксавье, что Ксавье расскажет ему про Рокамболя, что они решат навестить господина виконта этак вот запросто, частным образом… Ящики выглядят в точности так, как в Вене, как ни осматривай, от защелок не тянутся подозрительные проводочки-ниточки, ничего подобного не видно, неоткуда там взяться бомбе…

Бестужев решился. Поневоле задержав дыхание, протянул руки, коснулся застежек, на миг зажмурился, тут же открыл глаза – и застежки с клацаньем раскрылись, поднялась верхняя крышка. И взрыва не произошло…

Он облегченно перевел дух, чувствуя, как по спине пополз ручеек пота. Запустил ладони в узкое пространство меж стенками ящика, заботливо обитого изнутри простеганными полосами ваты и войлоком, вытащил коробообразный предмет, напоминающий фотографический аппарат, до середины. Задняя стенка из матового стекла, непонятные эбонитовые переключатели, крохотная лампочка (при включении аппарата, Бестужев помнил, она горела зеленым), круглые ручки сбоку, еще какие-то рычажки для управления и точной настройки…

Осторожно поставил аппарат назад, уже без всякой опаски перешел к продолговатому ящичку. Ну конечно же, там, в гнезде, из обитой веселенькой расцветки ситчиком ваты, лежал длинный объектив с вороненой, как у биноклей, поверхностью и толстой линзой с фиолетовым отливом. Аккуратно уложенные бухточками провода со штырьками на концах…

Он закрыл крышку и выпрямился, улыбаясь во весь рот. Аппарат Штепанека они, по крайней мере, нашли… вот только он был совершенно бесполезен без изобретателя, без его гениальной головы, чтоб ее черти взяли…

– Значит, это… – завороженно прошептал Ксавье.

Бестужев молча кивнул, чувствуя не радость, а, скорее, усталость – это пока что полдела, не стоит расслабляться…

Подойдя к сидевшему на ковре Рокамболю (тот непроизвольно отшатнулся, должно быть, ожидая новых порций цивилизованного европейского следствия), Бестужев опустился рядом с ним на корточки, бесцеремонно расстегнул пуговицы рубашки с накрахмаленным пластроном. На голом теле красовался черный шелковый пояс не шире ладони, набитый не так уж туго, скорее походивший на некую повязку. Рокамболь сделал попытку отодвинуться.

– Сидеть смирно! – прикрикнул Бестужев и столь же бесцеремонно принялся прощупывать пояс.

Под пальцами угадывались небольшие, совсем крохотные, не более вишневой косточки твердые предметы.

– Ну вот, – сказал он, выпрямляясь. – Если там зашиты не бриллианты, я ничего не понимаю в жизни и в своем ремесле… Упакованный багаж, отъезд, бриллианты, спрятанные под одеждой… Требуется завершающий штрих. Сильно подозреваю, где-то поблизости лежит билет, на поезд или на пароход, не берусь гадать, я все же не цирковой факир, угадывающий мысли почтенной публики… Но как бы там ни было, господин… Карамболь, – усмехнулся он иронично, – явно намеревается покинуть Париж… Не там ли недостающее звено?

Он кивнул в сторону изящного несессера из тисненой кожи, лежавшего в углу на столике, чересчур великоватого для того, чтобы в нем лежал лишь бритвенный прибор и тому подобные мелочи. Ксавье понял его моментально, подошел, откинул никелированный замочек, стал ворошить содержимое.

– Ну да, разумеется, – сказал он, ухмыляясь. Два билета на пароход «Урания», отплывающий из Шербура в Монтевидео… это ведь в Южной Америке, насколько я помню? Думается, я даже могу назвать имя особы женского пола, которую господин виконт намеревался взять с собой в далекие экзотические места. Примите мои поздравления, виконт. Я искренне полагал, что вы – создание гораздо более примитивное, намерены и далее, уверясь в собственной безнаказанности, проворачивать прежние делишки, пока Фортуна от вас не отвернется. Вы оказались гораздо умнее и решили начать новую жизнь… точнее, подозреваю, старую жизнь на новом месте… Тут лежат банковские книжки с весьма кругленькими суммами на счетах… Что ж, недурная идея. Деньги и бриллианты, которые в Южной Америке никто не объявлял в розыск, неплохой жизненный опыт, который вы с успехом пустили бы в ход за океаном… Множество стран, где вас еще не знают, можно переезжать из страны в страну, если припечет… Неплохая была задумка, согласен. Кто же знал, что вам так не повезет, и вы нарветесь на нас? По-моему, вы влипли, и серьезно, д'Энсонвилль… Ювелиры – народ влиятельный и злопамятный, прошло не так много времени, чтобы эта история изгладилась из памяти публики…

Глядя на него снизу вверх, Рокамболь произнес не без злости:

– Это еще нужно доказать…

– Попробуем, – сказал Ксавье. – Вы, вероятно, помните даму в сиреневом, она была застигнута налетом и все время оставалась в помещении… Она точно описала не только вашу татуировку на руке, но и ваш костюм, вплоть до ткани и кроя – дамы в таких вещах разбираются, знаете ли, парижские присяжные подобным показаниям, данным дамой, поверят сразу и безоговорочно, мы как-никак во Франции, месье… Ручаюсь, что в этих чемоданах… или в одном из ваших парижских жилищ непременно отыщется этот костюм, вряд ли вам пришло в голову его выбросить после налета, вы, в конце концов, не профессиональный налетчик и плохо знаете это ремесло, ваши интересы лежат в другой области… Так что, я надеюсь, на этот раз вам не выкрутиться, даже если ваши влиятельные родственники и знакомые будут стараться круглосуточно. Есть некоторая разница меж прежними аферами и вооруженным ограблением ювелира, вам не кажется? К тому же к вам будут и другие претензии…

Он замолчал, многозначительно глянул на Бестужева, и тот понял, что пришла его очередь. Подошел поближе и, стоя над определенно нервничавшим Карамболем, зорко сторожившим каждое его движение, начал:

– К налету на ювелира добавится еще и военный шпионаж… Вы об этом и не подозревали… Карамболь? Этот аппарат, – он кивнул в сторону ящиков, – законнейшим образом, с заключением соответствующего письменного соглашения, приобретен у его создателя и владельца патента военным ведомством Российской империи. И, следовательно, является собственностью данного ведомства… после похищения инженера обнаруженной у вас дома. А это попахивает именно что военным шпионажем… – он замолчал, увидев многозначительный жест Ксавье.

Молодой инспектор немедленно заговорил:

– Слышали, любезный виконт? Мое слово, именно так и обстоит. Кто бы ни похитил аппарат, найден он у вас. Господа из военной контрразведки, что-то мне подсказывает, будут весьма рады очередному клиенту, они тоже люди и прекрасно понимают, что дело может получиться громкое, а следовательно, выгодное для них. Они возьмут вас в оборот очень чувствительно… Насколько я помню, ваши связи, знакомства и родственные отношения не простираются на военную область? Боюсь, вам придется несладко: ювелиры, военные, соучастие в делишках Гравашоля… Из этой переделки вам уже не выбраться. Вместо романтической поездки с очаровательной дамой и набитыми золотом карманами в экзотические дальние края придется осваивать тюремную камеру. Еда, одежда и обращение там те, с каким вы совершенно не привыкли, но кто же виноват, кроме вас самого?

Бестужев следил за лицом виконта и увидел выражение, какого ожидал, лицо человека, намеренного торговаться. Спасти свою шкуру, выдав всё и всех. Ну конечно, идейности в этом субъекте ни на грош, чересчур уж заманчивые перспективы оказались грубо отмененными нагрянувшими полицейскими… Подобная публика ни во что не ставит высокие материи и благородные чувства…

Рокамболь поднял голову, глядя на них со странным выражением лица, спросил – надо же, даже с намеком на улыбку:

– Господа, если я правильно понял, вы оба принадлежите к политической полиции?

– Да, безусловно, – кивнул Бестужев.

Похоже, на лице Рокамболя мелькнуло то ли облегчение, то ли надежда. Он продолжал вкрадчиво:

– Другими словами, вас не обязывает розыск… некоторых вещей, попавших к их нынешнему владельцу… отнюдь не связанным с политикой способом? Ваш служебный долг заключается в другом, ваши интересы лежат в иной области… Я правильно понял?

Ксавье кивнул. Великосветский аферист продолжал, все более обретая циничную уверенность:

– В таком случае, господа, быть может, мы попытаемся договориться? Вас ведь не интересует блистательное открытие еще одного уголовного дела, одного из множества? Это не ваша сфера… Вам нужно это, – он показал на ящики. – А также, подозреваю, еще и Гравашоль со своим… подопечным?

– Предположим, – сказал Ксавье тоном, по которому Бестужев окончательно уверился, что дело выгорит.

Однако инспектор блестяще выдерживал паузу – стоял с отрешенным лицом, хмурился, ничуть не спешил радоваться тому, что оказавшийся в труднейшей ситуации мошенник готов предать всех и вся. И это правильно, мысленно одобрил Бестужев, так и надо: пусть этот типчик неизвестностью помучается, пусть поймет, что это ему одолжение делают, а не он диктует условия – податливей будет… И хозяином положения себя не возомнит.

Пауза затянулась настолько, что Рокамболь стал выказывать явные признаки нетерпения и удивления. Обведя их недоумевающим взглядом, он неуверенно произнес:

– Повторяю, мы можем договориться…

Мы? – Ксавье приподнял бровь с неподражаемым аристократическим презрением. – Ну какие тут могут быть договоры, милейший. Вы расскажете абсолютно все, что нас может интересовать, а мы, так и быть, позволим вам скрыться из страны со всем неправедно нажитым – черт с вами, рано или поздно, я уверен, вы все равно сломаете себе шею… Вас что-то не устраивает? Тогда я пошлю агента за «салатницей», и продолжим разговор в другом месте, уже не на таких роскошных условиях…

Он говорил отрывисто, резко, холодно – и Рокамболь понемногу сникал. Бестужев подумал, что разобьется в лепешку, но добьется для инспектора ордена – заслужил, право слово…

– Господа! – воскликнул Рокамболь, вставая наконец на ноги и приводя свое платье в порядок. – К чему крайности? Умные лица всегда найдут способ договориться… Вы разрешите, я выпью коньяка? Такие переживания…

– Только быстро, – тем же неприязненным тоном сказал Ксавье.

И неотступно следовал за мошенником в гостиную – что было совершенно правильно, в доме может оказаться припрятанным оружие, будучи в безвыходном положении, подобный субъект способен на все…

Неизвестно, какие замыслы таились в голове у Рокамболя, но дергаться он не стал, видя неусыпную опеку – вернулся с изящным хрустальным графином, рюмками, предложил, стараясь изо всех сил поддерживать светский тон:

– Не угодно ли, господа?

Они мотнули головами. Налив себе в пузатенькую рюмочку изрядную дозу, Рокамболь совершенно по-русски опрокинул ее одним глотком, его щеки порозовели, на лице заиграла слабая улыбка.

– Достаточно! – сказал Ксавье, когда хозяин потянулся за новой порцией. – Довольно и рюмки. Итак… Похоже, любезный виконт, вы сыграли со старым приятелем Гравашолем скверную шутку? Не малую долю добычи присвоили себе?

– Вот здесь не угадали, – язвительно отозвался Рокамболь, с сожалением поглядывая на графин. – Луи позарез требовалось камешков на сто тысяч франков, такая сумма его вполне устраивала. Кто меня упрекнет, что я подумал и о себе? Согласитесь, нелепо было бы забирать ровно столько, сколько ему понадобилось, оставив лежать остальное… Коли уж была возможность… Если хотите, я могу подробно рассказать, как мы планировали это дельце и кто помогал…

– Вот уж эти подробности мне совершенно ни к чему, – сказал Ксавье. – Думаю, господина майора они тоже не интересуют. Для чего Гравашолю камни? На такую сумму? Для его делишек всегда нужны в первую очередь наличные деньги. Никто даже не пытался продать камни обычными потайными путями…

– Ну разумеется, – кивнул Рокамболь. – Господин де Шамфор, я имею кое-какие представление о жизни. Начни я продавать камешки, очень быстро об этом через своих крапюлей узнали бы шустрики с набережной Орфевр… Луи, кстати, тоже не собирался этого делать, ни малейших попыток не предпринимал, ни одного вопроса не задал на эту тему. У меня сложилось впечатление, что ему нужны были именно камушки. Простите, но я не задавал лишних вопросов – когда имеешь дело с человеком наподобие Луи, этого лучше не делать…

– Кому вы должны это передать? – вмешался Бестужев, указывая на ящики с драгоценным аппаратом. – За ними кто-то придет? Или их следует куда-то отвезти?

Рокамболь, загадочно ухмыляясь, уставился на Ксавье:

– Дражайший инспектор, прежде чем я начну исповедь, мне хотелось бы услышать от вас твердые обещания… Вы ведь понимаете, я вынужден доверять вам на слово… Но знаю, что вы человек благородный и слово чести не нарушите. – Он оглянулся на Бестужева: – Тысяча извинений, господин майор, но вы мне совершенно незнакомы, так что я поостерегусь…

– Хорошо, – сказал Ксавье, чуть поморщившись. – Слово чести. Если расскажете все, можете убираться отсюда на все четыре стороны. Вот только, виконт, «Урания» отправляется из Шербура, то есть из Франции, причем – через два дня. К тому же пароход французский, а значит, все это время вы будете находиться в пределах нашей юрисдикции. Вы, конечно, можете изменить маршрут, чтобы оказаться вне нашей досягаемости, но это хлопотно и чревато непредсказуемыми последствиями…

– Ну что вы, я все понял! – улыбаясь уже почти спокойно, сказал Рокамболь. – Если я вас обману, вы меня настигнете и сдерете шкуру живьем… Успокойтесь, де Шамфор. Мне самому гораздо выгоднее покинуть Францию спокойно… и, между нами говоря, не буду иметь ничего против, если Луи Гравашоль обоснуется на казенной квартире с казенным питанием. Мы с ним чересчур уж разные люди, признаюсь. Меня, черствого циника, совершенно не волнуют все эти высокие идеи касательно вооруженной борьбы с тиранией, я ничуть не мечтаю осчастливить человечество новым, справедливым укладом жизни. Меня, откровенно признаюсь, глубоко заботит лишь собственное благосостояние… а вот старина Луи буквально помешался на подобных идеях и потому в качестве компаньона для делового человека совершенно не годится. Мавр сделал свое дело… Надеюсь, вы не считаете меня монстром, де Шамфор?

– Не считаю, – кратко отозвался Ксавье.

– Простите, а за господина майора вы можете поручиться? В рамках только что заключенного меж нами устного договора? Еще раз прошу прощения, господин майор, но я вас вижу впервые, а с господином де Шамфором знаком достаточно давно…

– Слово чести распространяется и на господина майора, – сказал Ксавье холодно.

– Благодарю, де Шамфор, теперь я совершенно спокоен! Да, и еще одно уточнение, господа: я, конечно, и не подумаю сообщать Луи Гравашолю о… о своей откровенности с вами, но считаю своим долгом напомнить, что субъект этот решительный и имеет дурную привычку не колеблясь стрелять в полицейских… Другими словами, я предоставляю вам подробнейшие сведения, но снимаю с себя всякую ответственность за возможные последствия, которые могут возникнуть в результате вашей встречи с Луи…

– Ну разумеется, – сказал Ксавье без улыбки. – Речь идет только о сведениях, остальное – наше дело, и претензий к вам не будет никаких. Но сведения должны быть исчерпывающими. Давайте к делу, д'Энсонвилль, и у вас и у нас мало времени…

– Позвольте, я соберусь с духом, – сказал Рокамболь не без ханжества. – Все-таки предстоит выдать старого знакомого, пусть и придерживающегося иных взглядов на жизнь… Итак. Примерно через полчаса я покидаю дом, чтобы успеть на поезд. С носильщиками я договорился заранее, понятно, они увезут на тачках к подножию холма весь мой багаж, в том числе и эти ящики, которым Луи придает такое значение. Он совершенно верно рассудил, что в обычных условиях никто бы и не подумал вторгаться с обыском ко мне… Вы ведь действуете без санкции начальства, де Шамфор?

Ксавье усмехнулся:

– Даже если так, это что-то меняет в вашем положении? Или в тех неприятностях, которые вас могут ждать?

– Ваша правда, – со вздохом признался Рокамболь. – Итак, вещи увезут к подножию Монмартра, и там будут ждать два экипажа. Один я заказал для себя, а второй пришлет Луи – за ящиками, понятное дело. Я не расспрашивал, но подозреваю, что на козлах будет сидеть его доверенный человек. В общем, за ящиками приедет экипаж. И это все, что мне известно. Вероятнее всего, их отвезут именно туда, где Луи в данный момент обосновался, но мне он не соблаговолил сообщить свой нынешний адрес, а я, как уже упоминал, вопросов ему стараюсь не задавать… Вот и все, господа. Святая правда. Поверьте, я ничего больше не знаю…


Глава восьмая Парижские будни | Комбатант | Глава десятая События пускаются вскачь