Book: Пятеро, что ждут тебя на небесах



Пятеро, что ждут тебя на небесах

Митч Элбом

Пятеро, что ждут тебя на небесах

Я посвящаю эту книгу моему любимому дяде Эдварду Байчману, который первым познакомил меня с идеей небес. Каждый год, когда мы собирались семьей за столом в День благодарения, он рассказывал, как однажды ночью в больнице проснулся и увидел, что на краю постели примостились в ожидании его конца души усопших людей, которых он любил при жизни. Рассказ этот забыть невозможно. И Эдварда я тоже буду помнить всю жизнь.

У каждого человека, как и у каждой религии, есть свои представления о небесах, и все они достойны уважения. История, описанная в этой книге, скорее догадка или своего рода попытка моего дяди и людей, подобных ему – тех, кто при жизни считают себя совершенно незначительными, – в конце концов, понять смысл жизни на земле и поверить в то, что они были любимы.

Конец

Это история о человеке по имени Эдди, и начинается она с конца, с того, как Эдди умирает в лучах солнечного света. Может показаться странным начинать историю с конца. Но ведь любой конец одновременно и начало. Мы просто сразу об этом не догадываемся.


Последний час своей жизни Эдди провел, как и многие другие часы, на «Пирсе Руби», в парке развлечений на берегу огромного серого океана. В этом парке посетителей ожидали променад вдоль берега океана, чертово колесо, «американские горки», автодром, кондитерский киоск и павильон, где можно было пострелять из водного пистолета в рот клоуну. А еще там был большой новый аттракцион под названием «Свободный полет Фреда», тот самый, где суждено было погибнуть Эдди, – несчастный случай, о котором написали все газеты штата.


Ко времени своей смерти Эдди был седым приземистым стариком с короткой шеей, широкой грудью, массивными руками и поблекшей армейской татуировкой на правом плече. Ноги у него были худые, с вздутыми венами, а раненное в войну левое колено поражено артритом. Передвигался он, опираясь на палку. Широкое, опаленное солнцем лицо обрамляла серебристо-пепельная щетина, а слегка выпирающий подбородок придавал виду Эдди совершенно несвойственную ему надменность. За левым ухом у него торчала сигарета, а на ремне болталась связка ключей. Он носил ботинки на резиновой подошве и старую льняную кепку. По светло-коричневой форме его можно было принять за рабочего. Так вот, Эдди и был рабочим.


В обязанности Эдди входило техническое обслуживание аттракционов – он должен был следить за их исправностью. Каждое утро он обходил парк, проверяя все аттракционы – от «вихревых качелей» до «ныряльной трубы». Выискивал сломанные планки, незатянутые болты, проржавевшую сталь. Порой он останавливался, пристально к чему-то присматриваясь, и проходившие мимо думали, что он нашел неполадку. Но он просто прислушивался, и больше ничего. После стольких лет работы Эдди говорил, что научился слышать неполадки в фырканье, заикании и треньканье механизмов.


За пятьдесят минут до конца своей жизни Эдди в последний раз обходил «Пирс Руби». Он обогнал пожилую пару.

– Здрасьте, – пробормотал Эдди, дотронувшись до козырька.

Старики вежливо кивнули. Посетители знали Эдди. По крайней мере завсегдатаи. Они привыкли видеть его в этом парке каждое лето. У него на груди, на рабочей рубахе, красовалась нашивка с надписью «Эдди» и чуть ниже «Техобслуживание», так что время от времени кто-нибудь обращался к нему: «Привет, Эдди Техобслуживание». Эдди не считал это удачной шуткой.

А сегодня, так уж случилось, у Эдди был день рождения, восемьдесят третий. На прошлой неделе доктор сказал ему, что у него опоясывающий лишай. Опоясывающий лишай? Эдди понятия не имел, что это за штука. Прежде он был такой здоровый, что одной рукой мог поднять карусельную лошадь. Но это было давным-давно.

* * *

– Эдди!

– Возьми меня, Эдди!

– Возьми меня!

Сорок минут до смерти Эдди проталкивался к началу очереди на «американские горки». Он проверял каждый аттракцион по крайней мере раз в неделю, чтобы убедиться, что тормоза и прочие механизмы в порядке. Сегодня очередь «американских горок» – эту прозвали «Горка-привидение», – и дети, знавшие Эдди, просили его посадить их с собой в кабинку.

Дети любили Эдди. Дети, но не подростки. От подростков хорошего не жди. На своем веку Эдди каких только не повидал подростков, бездельников и грубиянов. Но дети – совсем другое дело. Они смотрели на Эдди с его дельфиньим подбородком, из-за которого казалось, что он все время усмехается, и доверяли ему. Они тянулись к нему, как озябшие руки к огню. Они цеплялись за его ноги. Играли его ключами. А Эдди в ответ только похмыкивал. Ему казалось, именно потому, что он молчаливый, дети его и любили.

На этот раз Эдди выбрал двух мальчишек в бейсбольных кепках, натянутых задом наперед. Они стремглав кинулись к кабинке и плюхнулись на сиденье. Эдди отдал свою палку дежурному по аттракциону и медленно уселся между мальчуганами.

– Поехали… Поехали! – завопил один из ребят, в то время как другой потянул Эдди за руку и обвил ею свое плечо. Эдди опустил на колени защитную планку, и – бам-бам-бам – они устремились ввысь.


Об этом случае с Эдди знали многие. Еще когда был мальчишкой и рос возле этого самого пирса, он как-то раз ввязался в уличную драку. Пятеро ребят с Питкин-авеню окружили его брата Джо, чтобы задать трепку. Эдди в это время сидел на крыльце на соседней улице и ел бутерброд. И тут он услышал вопль своего брата. Он кинулся со всех ног на соседнюю улицу и там, поработав крышкой от мусорного бака, отправил двух драчунов в больницу.

После этого случая Джо не разговаривал с Эдди два месяца. Ему было стыдно: он был старший в семье, а дрался за него Эдди.


– Можно еще разок, Эдди? Пожалуйста!

Эдди оставалось жить тридцать четыре минуты. Он поднял защитную планку, дал мальчишкам по леденцу, забрал свою палку и заковылял к мастерской техобслуживания передохнуть от палящего зноя. Если б он только знал о неотвратимо надвигавшейся смерти, он бы выбрал совсем другой маршрут. Тем не менее Эдди сделал то, что делаем мы все. Он снова впрягся в скучные повседневные дела, словно впереди у него была целая вечность.

Молодой долговязый скуластый парень по имени Домингес, рабочий мастерской, возился возле бака с растворителем – счищал с колеса смазку.

– Это ты, Эдди? – бросил он.

– Угу, – ответил Эдди.

В мастерской пахло стружкой. В ней было темно и тесно из-за низкого потолка и стен, увешанных дрелями, пилами и молотками. Повсюду лежали «части тела» аттракционов: компрессоры, моторы, ремни, лампы, «головы пиратов». Вдоль одной из стен высились штабеля банок из-под кофе, набитых гвоздями и шурупами, а вдоль другой стояли нескончаемые бочонки с колесной мазью.

Смазка механизмов, по словам Эдди, требовала не больше ума, чем мытье посуды, разница лишь в том, что после смазки все становится не чище, а грязнее. Такой работой Эдди и занимался: смазывал механизмы, чинил тормоза, затягивал болты, проверял электрические панели. Сколько раз мечтал он уйти из парка, найти новую работу и начать совсем иную жизнь! Но грянула война. И планы его рухнули. Со временем Эдди уже представлял себя не иначе как седеющим человеком в мешковатых штанах, устало смирившимся с тем, что такой уж он и есть и таким останется навсегда: человеком в вечно забитых песком сандалиях, живущим в мире механического смеха и жареных сосисок. Точь-в-точь как прежде его отец. И как гласила нашивка у него на груди, Эдди был Техобслуживанием – начальником техобслуживания – или, как порой называли его дети, Аттракционщик с «Пирса Руби».


Тридцать минут до смерти.

– Эй, с днем рождения! – сказал Домингес.

Эдди только хмыкнул в ответ.

– Справлять-то будешь, или как?

Эдди посмотрел на него как на сумасшедшего. Ему почему-то вдруг пришла в голову мысль: до чего странно стареть в парке, пропахшем сахарной ватой.

– Эдди, ты помнишь, у меня на будущей неделе выходные с понедельника? Едем в Мексику.

Эдди кивнул, а Домингес стал пританцовывать на месте.

– Едем вместе с Терезой. Повидаем всю семью. Повес-с-селимся!

И тут он заметил, что Эдди уставился на него в изумлении.

– Был когда-нибудь? – спросил Домингес.

– Где?

– В Мексике.

Эдди грустно вздохнул:

– Я, парень, вообще-то был лишь в краях, куда меня с винтовкой посылали.

Эдди проводил взглядом Домингеса, который возвращался к баку с растворителем. На минуту он задумался, а потом достал из кармана небольшую пачку денег и вытащил из нее двадцатидолларовые бумажки – у него их было всего две – и протянул Домингесу.

– Купи своей жене что-нибудь красивое, – сказал Эдди.

Домингес с удивлением посмотрел на деньги и широко улыбнулся:

– Да брось ты, Эдди. Ты что это, взаправду?

Эдди сунул бумажки ему в руку и медленно побрел к складу.

Еще давным-давно в досках на променаде кто-то вырезал «рыбную щель», и теперь Эдди приподнял пластмассовый стаканчик и протянул леску, опущенную в океан на восемьдесят футов. На крючке все еще болтался кусок вареной колбасы.

– Ну, поймали мы чего-нибудь? – закричал Домингес. – Скажи, что поймали!

«И откуда у него этот оптимизм? – удивился Эдди. – Ведь ни разу на эту леску ни черта не поймалось».

– Когда-нибудь, – заорал Домингес, – мы обязательно поймаем палтуса!

– Угу, – пробормотал Эдди, хотя точно знал, что через такую маленькую дыру такую большую рыбину ни за что не вытянуть.


Двадцать шесть минут до конца жизни. Эдди поплелся по променаду к южному его концу. Бизнес сегодня шел ни шатко ни валко. Девица, что торговала в конфетном киоске, облокотилась на прилавок и жевала резинку, выдувая прозрачные пузыри.

Когда-то каждое лето «Пирс Руби» становился особенным местом. Тут были слоны, фейерверки, танцевальные марафоны. Но теперь люди не очень-то стремятся на пирсы, их больше влечет в тематические парки, где платят семьдесят пять долларов за вход и есть возможность сфотографироваться с гигантским лохматым персонажем мультфильма.

Эдди проковылял мимо «автодрома», и тут взгляд его упал на группу подростков, перегнувшихся через ограждение. «Ну и дела, – подумал он. – Только этого мне и не хватало!»

– А ну-ка прочь! – Эдди постучал палкой по ограде. – Вы что! Это же опасно!

Подростки пристально, с неприязнью посмотрели на Эдди. Автомобили с треском и шипением унеслись прочь.

– Это опасно, – повторил Эдди.

Подростки переглянулись. Один из них, с ярко-оранжевой прядью, нагло ухмыльнулся Эдди в лицо, перевалился через ограду и наступил на средний рельс.

– Ну, давайте, чуваки, давите меня! – закричал он, махая рукой водителям автомобилей. – Давайте давите м…

Эдди с такой силой ударил по рельсам, что его палка едва не разломилась пополам.

– МАРШ ОТСЮДА!

И подростков как ветром сдуло.


Об Эдди рассказывали еще одну историю. Солдатом он не раз бывал в бою. И сражался храбро. Даже медалью награжден был. Но в конце службы он ввязался в драку с одним из своих. И его ранило. Никто не знал, что случилось с тем другим.

И никто Эдди об этом никогда не спрашивал.


Эдди оставалось прожить девятнадцать минут, когда он в последний раз уселся в старое алюминиевое пляжное кресло, скрестив на груди мускулистые, похожие на тюленьи ласты руки. От палящего солнца кожа у него на ногах покраснела, а на левом колене ярче проступили шрамы. По правде говоря, все его тело носило следы травм. Из-за бесчисленных переломов при починке машин пальцы его стали крючковатыми. Нос не раз был сломан во время – как выражался Эдди – «салунных драк». Его лицо, с широкой челюстью, когда-то, наверное, было привлекательным, как лицо чемпиона по боксу до того, как его неоднократно лупили.

Теперь же Эдди выглядел просто усталым. Он сидел на своем привычном месте, на променаде «Пирса Руби» позади «американской горки» «Кролик», на месте которой в восьмидесятых была другая горка под названием «Гром», в семидесятых – та, что называлась «Стальной угорь», в шестидесятых стоял аттракцион «Леденцовые качели», в пятидесятых – «Смех во тьме», а до этого летняя эстрада под названием «Звездная пыль».

Именно здесь, на этой эстраде, Эдди и встретил Маргарет.


В каждой жизни есть хотя бы один эпизод, который остается в памяти, как моментальный снимок истинной любви. У Эдди он пришелся на теплый сентябрьский вечер сразу после грозы, когда променад был еще влажным от дождя. На Маргарет было желтое платье из хлопка, а в волосах розовая заколка. Эдди почти и не поговорил с Маргарет. Он до того волновался, что язык его прилип к гортани. Они танцевали под музыку большой джазовой группы Длинноногого Делани «Эверглейдс». Эдди купил Маргарет шипучего лимонного напитка. Она сказала, что ей пора домой, пока родители не рассердились. Но, уходя, она обернулась и помахала ему рукой.

Это и был тот самый моментальный снимок. До конца жизни, когда бы Эдди ни думал о Маргарет, он вспоминал тот миг: она в полуоборот к нему, с ниспадающими на лицо волосами, машет ему рукой. И всякий раз при этом все нутро его словно взрывалось от любви.

В ту ночь, вернувшись домой, он разбудил старшего брата. И сказал ему, что встретил девушку, на которой женится.

– Ложись-ка ты спать, Эдди, – простонал брат.


Ших-ших-ших… На берег накатила волна. Эдди закашлялся и почувствовал, как во рту скопилось что-то, на что ему и смотреть не хотелось. Он сплюнул на берег.

Ших-ших-ших… Прежде он часто думал о Маргарет. В последнее время реже. Она стала как рана под старой повязкой, и к этой повязке он привыкал все больше и больше.

Ших-ших-ших…

Что такое опоясывающий лишай?

Ших-ших-ших…

Жить ему оставалось шестнадцать минут.


Нет таких историй, чтоб были сами по себе. Порой одна история перетекает в другую, а порой одна перекрывает другую, словно камни на дне реки.

Конец истории Эдди связан с другим, казалось бы, невинным случаем, произошедшим за несколько месяцев до этого, когда облачным вечером молодой парень с тремя приятелями пришел на «Пирс Руби».

Этот парень по имени Никки только что начал водить машину и еще не привык носить с собой связку ключей. Так вот, он снял ключ от машины со связки, положил в карман куртки, а куртку завязал у себя на поясе.

Следующие несколько часов Никки и его друзья катались на всех скоростных аттракционах: «Парящий сокол», «Всплеск», «Свободный полет Фреда» и «Призрак».

– Руки вверх! – орал один из них.

И все они поднимали руки.

Позднее, когда стемнело, они возвращались на автостоянку. Усталые, но веселые, они потягивали пиво из бумажных пакетов. Никки сунул руку в карман куртки. Пошарил в поисках ключа. И выругался.

Ключ исчез.


Четырнадцать минут до смерти. Эдди вытер лоб платком. Солнечные бриллианты резвились в танце на водной глади океана, и Эдди не отрываясь следил за их изящным проворством. Он-то после войны уже не мог двигаться как прежде.

Хотя во времена, когда Эдди танцевал с Маргарет на летней эстраде «Звездная пыль», он был еще хоть куда. Эдди закрыл глаза, и память его вызволила из прошлого ту самую песню, что тогда свела его и Маргарет, ту самую, что пела в кино Джуди Гарланд. Песня перемежалась теперь шумом бьющихся о берег волн и воплями детей на аттракционах.

«Ты вынудил меня тебя любить…»

Ших-ших-ших…

«…не хотела. А я так не хоте…»

Ших-ших…

«…тебя любить…»

И-и-и-и-и-и!

«…знал об этом, и ты ведь…»

У-у-у-у-у!

«…знал об этом…»

Эдди почувствовал ее руку у себя на плече. Он зажмурился, чтобы воспоминания приблизились хотя бы еще чуть-чуть.


Ему оставалось жить двенадцать минут.

– Проститя.

Девочка лет восьми стояла прямо перед ним, загораживая солнце. У нее были льняные кудряшки, на ногах сандалии без задников, одета она была в джинсовые шорты с бахромой и ярко-зеленую футболку с утенком на груди. Эми, подумал Эдди, ее зовут Эми. А может, Энни. Этим летом он без конца встречал ее в парке, хотя ни разу не видел ни ее отца, ни матери.

– Проститя, – повторила девочка. – Вы Эдди Техаслуживаня?

Эдди вздохнул:

– Просто Эдди.

– Эдди?

– Ну?

– А вы можете сделать мне… – И она сложила ладошки в мольбе.

– Давай, малышка, выкладывай. Я не могу торчать тут весь день.

– Можете сделать мне зверя? Можете?

Эдди устремил взгляд в небеса, точно ему требовалось серьезно обдумать ответ. И тут же полез в карман рубашки и вытащил из него три желтых ершика, которые он носил с собой для чистки курительных трубок.

– Ура!!! – завопила девчонка и захлопала в ладоши.

Эдди начал скручивать ершики.

– А где твои родители?

– На аттракционах.

– Без тебя?

Девочка пожала плечами:

– Мама со своим ухажером.

Эдди понимающе кивнул.

Он согнул ершики, сделав петельки, а потом обвил вокруг других петелек. Руки его теперь тряслись, так что на это уходило больше времени, чем прежде, но вскоре ершики превратились в головку, уши, тельце и хвостик.

– Зайчик? – спросила девочка.

Эдди молча подмигнул ей.

– Спа-си-и-и-бо!

Девчонка молниеносно упорхнула – только ее и видели. Эдди снова вытер пот со лба, грузно опустился в пляжное кресло, закрыл глаза и мысленно попытался вернуть старую песню.



У него над головой с гортанным криком пролетела чайка.


Как решить, какими будут наши последние слова? Понимаем ли мы их значимость?

Суждено ли им быть мудрыми?

К своим восьмидесяти трем годам Эдди потерял почти всех, кого любил. Одни умерли молодыми, другим удалось дожить до старости, но и их уже унесла болезнь или несчастный случай. На похоронах Эдди слышал, как скорбевшие вспоминали свои последние беседы с умершими. «Как будто он знал, что вот-вот умрет…» – говорили они порой.

Эдди никогда этому не верил. Судя по тому, что он знал, если твое время пришло, оно пришло, и ничего тут не поделаешь. Отправляясь на тот свет, ты, конечно, можешь сказать что-то умное, но можешь сморозить и глупость.

Кстати говоря, последними словами Эдди были: «Все прочь!»


А вот звуки, наполнившие последние минуты жизни Эдди на земле. Шум прибоя. Отдаленный грохот рок-н-ролла. Легкое жужжание мотора биплана, влекшего за собой привязанную к хвосту рекламу. И еще…

– БОЖЕ МОЙ! СМОТРИТЕ!

Эдди почувствовал, как кровь прилила к вискам. За эти долгие годы он научился распознавать каждый звук «Пирса Руби» и мог засыпать под эти звуки, как под колыбельную.

Но этот голос был не из колыбельной.

– БОЖЕ МОЙ! СМОТРИТЕ!

Эдди вскочил с кресла. Женщина, с полными, в ямочках, руками, с хозяйственной сумкой на плече, указывала на что-то и орала. Вокруг нее уже собиралась толпа; все смотрели в небеса.

Эдди мгновенно увидел, что случилось. На самом верху аттракциона «Свободный полет Фреда» одна из кабинок накренилась, словно пытаясь избавиться от того, что в ней находилось. Четверо пассажиров, двое мужчин и две женщины, удерживаемые одной лишь защитной перекладиной, в ужасе хватались за что придется.

– БОЖЕ МОЙ! – вопила полная женщина. – ЭТИ ЛЮДИ! ОНИ ЖЕ СВАЛЯТСЯ!

Приемник на ремне у Эдди вдруг заверещал: «Эдди! Эдди!»

Эдди нажал на кнопку:

– Я вижу! Зови охрану!

С берега уже бежали люди, тыча пальцами в небо, будто они были на учениях и уже не раз проделывали это и прежде. Смотрите! Смотрите вверх! Что за чертовщина там творится! Эдди схватил свою палку и торопливо заковылял к ограждению аттракциона. На боку у него позвякивала связка ключей. Сердце колотилось как бешеное.

В «Свободном полете Фреда» кабинки должны были лететь вниз на сводящей с ума скорости, а потом резко останавливаться гидравлическим потоком воздуха. Что же случилось с той кабинкой? Она накренилась всего в нескольких футах от верхней платформы, словно, начав спускаться, вдруг передумала.

Добравшись до ворот, Эдди остановился перевести дух. Домингес, бежавший к воротам со всех ног, чуть не сбил его.

– Слушай! – Эдди схватил Домингеса за плечи с такой силой, что лицо парня исказила боль. – Слушай! Кто сейчас там наверху?

– Вилли.

– Так. Он, наверное, нажал стоп-кран. Потому и кабинка болтается. Лезь туда по лестнице и скажи Вилли: пусть вручную освободить защитную планку, чтобы люди могли выбраться из кабинки. Понял? Кнопка на кабинке сзади. Держи Вилли крепко, когда он к ней потянется. Понял? Потом… потом вы вдвоем – понял, не один из вас, а вдвоем, – вы вдвоем их достанете. Понял? Понял?

Домингес кивнул.

– А затем спустите кабинку вниз: надо понять, что там случилось!

Голова Эдди тряслась. Хотя в его парке серьезных происшествий прежде не было, он не раз слышал жуткие истории о несчастьях в других подобных местах. Однажды в Брайтоне на подвесной гондоле ослаб болт – двое полетели вниз и разбились насмерть. В другой раз в парке «Страна чудес» кто-то решил пройтись по рельсам «американских горок», провалился по пояс, и его там заклинило. Человек вопил от ужаса, а кабинки неслись прямо на него… Да, хуже не придумаешь.

Эдди отогнал мрачные мысли прочь. Вокруг уже толпились люди, в диком страхе взиравшие на Домингеса, карабкавшегося по лестнице. Эдди принялся перебирать в уме все детали «Свободного полета Фреда». Мотор. Цилиндры. Гидравлика. Изоляция. Кабели. Что же случилось с кабинкой? Он представил, как кабинка с четверкой движется с самого верха, вниз по шахтному стволу, к основанию. Мотор. Цилиндры. Гидравлика. Изоляция. Кабели…

Домингес добрался до верхней платформы. И сделал все, что велел ему Эдди: крепко держал Вилли, пока тот тянулся к спинке кабинки, чтобы освободить защитную планку. Одна из женщин в кабинке ухватилась за Вилли и чуть не стянула его с платформы. Толпа ахнула.

«Не торопись», – мысленно приказал Эдди.

Вилли снова потянулся к кабинке и на этот раз достал до выключателя.

– Кабель… – пробормотал Эдди.

Защитная планка поднялась. Толпа ахнула. Пассажиров тут же втащили на платформу.

– Кабель разматывается…

Эдди был прав. В основании аттракциона невидимый глазу кабель, что отвечал за кабинку номер два, последние несколько месяцев терся о заклинивший шкив, и от этого трения оплетка стальных проводов кабеля – точно сношенная подошва – постепенно стерлась. Но никто этого не заметил. Да и как тут было заметить? Эту никем не предвиденную неполадку можно было увидеть, только забравшись внутрь механизма.

А заклинил этот шкив маленький предмет, в злосчастную минуту туда провалившийся.

Ключ от машины.


– НЕ ОТПУСКАЙ КАБИНКУ! – кричал Эдди, размахивая руками. – ЭЙ! Э-Э-ЭЙ! ЭТО КАБЕЛЬ! НЕ ОТПУСКАЙ КАБИНКУ! ОНА СОРВЕТСЯ!

Но слова его потонули в реве толпы. Люди радостно вопили, видя, как Домингес и Вилли переправляют из кабинки последнего пассажира. Все четверо были целы и невредимы и обнимались на платформе.

– ЧЕРТ! ВИЛЛИ! – заорал Эдди.

Кто-то нечаянно толкнул его в живот, сбив с пояса на землю приемник. Эдди наклонился поднять его. Вилли потянулся к контрольной панели. Дотронулся пальцем до зеленой кнопки. Эдди взглянул наверх:

– НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕ СМЕЙ!

Эдди повернулся к толпе:

– ВСЕ ПРОЧЬ!

Что-то в его голосе заставило толпу умолкнуть и отодвинуться от аттракциона. Рядом с основанием «Свободного полета Фреда» образовалось нечто вроде прогалины.

И тут Эдди увидел последнее в жизни лицо.

Она лежала, распластавшись на металлическом основании аттракциона, точно кто-то сбил ее с ног, из носа текли сопли, из глаз – слезы. Девочка с ершиковым зайчиком. Эми? Энни?

– Ма… Мама… Мама… – стонала она ритмично в каком-то трансе – тельце ее оставалось недвижимым, словно парализованное плачем. – Ма… Мама… Ма… Мама…

Взгляд Эдди стрельнул от девочки к кабинкам. Хватит ли времени? От девочки к кабинкам…

Бам! Поздно. Кабинки уже падали. Боже! Он отпустил тормоз! И для Эдди все вдруг слилось словно в какой-то водный поток. Он бросил палку, оттолкнулся больной ногой и тут же, почувствовав неимоверную боль, чуть не потерял сознание. Широкий шаг. Еще один. В шахтном стволе «Свободного полета Фреда» в кабеле оборвался последний провод, и кабинка номер два теперь стремглав летела вниз, булыжником, катившимся с обрыва.

В эти последние мгновения Эдди, казалось, внимал всему миру. Он слышал отдаленные вопли, прибой, музыку, шум ветра, тихий звук, а потом громкий и противный – оказавшийся его собственным, – рвущийся из груди голос. Девочка протянула руки вверх. Эдди рванулся к ней. Больная нога подвернулась, и он не то проковылял, не то подлетел к девочке, приземлился на металлическую платформу, порвав об нее рубашку и разодрав кожу на груди прямо под нашивкой «Эдди. Техобслуживание». Он почувствовал в своих руках чьи-то руки, две маленькие ручки.

А потом шок.

Слепящая вспышка света.

И пустота.

Сегодня у Эдди день рождения

Двадцатые годы двадцатого столетия, битком набитая больница беднейшего района города. В комнате ожидания отец Эдди курит сигарету за сигаретой рядом с другими отцами, которые тоже беспрерывно курят. Входит медсестра с блокнотом. Выкрикивает его имя. Произносит его с ошибкой. Мужчины вокруг пускают кольца дыма. Ну?

Он поднимает руку.

– Поздравляю, – говорит медсестра.

Он идет вслед за ней по коридору в комнату с новорожденными. Звук его шагов гулко отдается в коридоре.

– Подождите здесь, – бросает медсестра.

Сквозь стекло он видит, как она проверяет номерки на деревянных кроватках. Проходит мимо одной – не его, другой – не его, третьей – не его, четвертой – опять не его.

Останавливается. Тут. Под одеяльцем крохотная головка в голубом чепчике. Медсестра сверяет что-то в своем блокноте и указывает на ребенка.

У отца перехватывает дыхание. Он кивает. На мгновение лицо его сморщивается, точно яблоко, подсушенное солнцем. Он улыбается.

Этот – его.

В пути

В свое последнее мгновение на земле Эдди не видел ничего: ни пирса, ни толпы, ни вдребезги разбитого стекла кабинки.

В рассказах о жизни после смерти, сразу после прощальной минуты, душа, как правило, воспаряет вверх и в случае автомобильной аварии парит над полицейскими машинами, или, если дело происходит в больнице, душа, точно паук, движется по потолку. Так это описывают люди, которым каким-то образом посчастливилось вернуться к жизни.

Эдди такого шанса не представилось.


Где?…

Где?…

Где?…

Бледно-тыквенное небо стало темно-бирюзовым, а потом ярко-зеленым. Эдди, с широко распростертыми руками, парил в небесах.

Где?…

Кабинка падала. Это он помнил. Маленькая девочка – Эми? Энни? – плакала. Это он помнил. Помнил, как кинулся к ней. Помнил, как врезался в платформу. Как почувствовал в своих руках ее маленькие ручонки.

А что потом?

Я спас ее?

Эдди видел все это как бы издалека, будто это случилось давным-давно. И что было еще удивительнее, он при этом не испытывал никаких эмоций. Одно лишь умиротворение, словно он – младенец на руках у матери.

Где?…

Небо вокруг него снова переменило цвет и стало сначала лимонно-желтым, потом сочно-зеленым и, наконец, розовым, напомнив Эдди почему-то сахарную вату.

Я спас ее?

Она жива?

Где же… моя тревога?

Куда девалась боль?

Так вот чего не хватало. Вся боль, все хвори, когда-либо его мучившие, исчезли при последнем вздохе. И никакой агонии. И никакой печали. Сознание стало туманным, струйчатым и словно не расположенным ни к чему иному, кроме полного покоя. И снова, на этот раз уже внизу под ним, начали меняться цвета. Что-то бурлило. Вода. Океан. Он парил над огромным желтым океаном. Но вот океан стал желто-розовым. А потом сапфирным. Эдди стремглав летел вниз. Он летел с невероятной скоростью, но дуновения ветра на лице не чувствовалось, и страха тоже. И вдруг он увидел берег с золотистым песком.

Он опустился под воду.

Воцарилась полная тишина.

Где же моя тревога?

Куда девалась боль?

Сегодня у Эдди день рождения

Ему пять лет. Воскресный полдень на «Пирсе Руби». Возле променада, что тянется вдоль белопесчаного берега, стоят деревянные столы для пикника. На одном – ванильный торт с голубыми свечами. Бутыль с апельсиновым соком. Вокруг снуют работники пирса: зазывалы, участники представлений, дрессировщики и еще несколько человек из рыболовной конторы. Отец Эдди, как обычно, играет в карты. Эдди возитсяуего ног. А его старший брат Джо отжимается на виду у группы пожилых женщин, которые с притворным интересом наблюдают за ним и вежливо ему аплодируют.

На Эдди подарок ко дню рождения – красная ковбойская шляпа и игрушечная кобура револьвера. Он вскакивает и, перебегая от группы к группе, палит из игрушечного револьвера: «Бум-бум!»

– Топай сюда, пацан, – машет ему Микки Шей.

– Бум-бум! – отвечает Эдди.

Микки Шей работает с отцом Эдди – чинит аттракционы. Он толстый, в подтяжках и вечно распевает ирландские песни. Эдди кажется, что пахнет от него как-то странно – вроде бы микстурой от кашля.

– Топай сюда, пацан. Сделаем тебе деньрожденную встряску, – говорит Микки. – Как у нас в Ирландии.

И тут Микки своими огромными ручищами хватает Эдди под мышки, подбрасывает его и переворачивает вверх ногами. Ковбойская шляпа летит на землю, и сам он теперь болтается вниз головой.

– Микки, осторожно! – кричит мать Эдди. Отец же, едва повернув голову, усмехается и снова возвращается к своей карточной игре.

– О-хо-хо! Попался! – ликует Микки. – Ну, поехали! По одному удару на каждый год.

Микки осторожно опускает Эдди, пока голова его не касается земли.

– Один!

Микки снова приподнимает его над землей. И все вокруг, смеясь, подхватывают:

– Два!.. Три!

Вверх ногами, Эдди уже не различает людей вокруг. Голова его тяжелеет.

– Четыре! – кричат гости. – Пять!

Эдди переворачивают головой вверх и ставят на землю. Все хлопают. Эдди тянется за своей шляпой и, спотыкаясь, падает. Поднимается на ноги, шатаясь подходит к Микки и бьет его по руке.

– О-хо-хо! А это еще за что, мужичок? – спрашивает тот. Все смеются. А Эдди поворачивается и бежит прочь. Шаг, другой, и его подхватывают материнские руки.

– Ты в порядке, дорогой мой именинник? – Лицо матери почти касается лица Эдди. Он вдруг отчетливо видит ее темно-красную помаду, пухлые, мягкие щеки и волну каштановых волос.

– Я висел вверх ногами, – говорит ей Эдди.

– Я видела, – отзывается мать.

Сейчас она натянет ему на голову ковбойскую шляпу. Потом поведет вдоль пирса и, может быть, покатает на слоне или приведет к рыболовам посмотреть, как они на закате тянут сети, а в них, похожие на мокрые, блестящие монетки, резвятся маленькие рыбки. Мать будет держать его за руку и говорить, что Бог им гордится, потому что он был таким хорошим в свой день рождения. И тогда мир снова перевернется с головы на ноги.

Прибытие

Эдди проснулся в чайной чашке.

Огромная чайная чашка, из темного полированного дерева, с мягким сиденьем внутри и дверью на стальных петлях, была частью какого-то старого аттракциона. Эдди сидел на краю чашки, болтая руками и ногами. А небо по-прежнему меняло оттенки: от цвета коричневых кожаных туфель к темно-алому.

Первым его побуждением было потянуться за палкой. Последние несколько лет он всегда держал ее возле кровати: бывали дни, когда он не мог без нее подняться с постели. Эдди стыдился этого, ведь прежде он был крепким парнем и с приятелями здоровался не иначе как ударом в плечо.

Но палки рядом не оказалось, так что Эдди вздохнул и попробовал встать без ее помощи. К его удивлению, спина не болела. И в ноге не чувствовалось привычной пульсирующей боли. Эдди поднатужился, с легкостью перескочил через край чашки и неуклюже приземлился возле нее, и тут же ему пришли в голову три мысли, поразившие его.

Первая: он чувствовал себя превосходно.

Вторая: он был совершенно один.

Третья: он все еще был на «Пирсе Руби».

Но «Пирс Руби» выглядел теперь совсем по-иному. Кругом виднелись туристические палатки, обширные газоны и никаких высоких строений, так что видны были даже океан и покрытый водорослями волнорез. Аттракционы были выкрашены в ярко-красный и кремовый цвета – никаких темно-бордовых и сине-зеленых, – и при каждом аттракционе своя деревянная будочка – билетная касса. Чашка же, в которой он проснулся, была частью простенького аттракциона «Вертушка». Его название, как и названия прочих аттракционов, было намалевано на фанерном щите, прибитом к складам, тянувшимся вдоль променада:

Сигары «Эль Тьемпо»! Вот это дымок!

Рыбный суп, 10 центов миска.

Прокатитесь на «Погонщике» – это сенсация века!

* * *

Эдди не мог поверить своим глазам. Перед ним был «Пирс Руби», каким он помнил его в детстве, только свежевымытый, новенький с иголочки. Невдалеке виднелся аттракцион «Петляй по петле», который снесли десятки лет назад, а рядом бани и бассейны с соленой водой, от которых не осталось и следа еще в пятидесятые. Далее, рассекая небо, высилось старое колесо обозрения, выкрашенное, как в былые времена, белой краской, а за ним улицы старого района, крыши жмущихся друг к другу кирпичных строений с натянутыми между окнами бельевыми веревками.

Эдди попробовал закричать, но не мог издать ни звука – только воздух задрожал. Он попытался выкрикнуть «эй!», но не вылетело ни звука.

Он ощупал руки и ноги. Все было в порядке, за исключением пропавшего голоса. И чувствовал он себя замечательно. Он прошелся по кругу. Подпрыгнул. Ни капли боли. За последние десять лет Эдди забыл, что такое ходить и не вздрагивать от боли или сидеть и не мучиться болью в спине. Выглядел он точно так же, как утром, – коренастый, с широкой грудью старик, в кепке, шортах и коричневой форменной рубашке. Но теперь он был сама гибкость. Он был настолько гибок, что мог наклониться назад и дотронуться до лодыжек или поднять ногу до живота. Он принялся изучать свое тело, точно младенец, потрясенный своими новыми возможностями: гуттаперчевый человек, да и только.

А потом он побежал.

Ха-ха! Он бежал! Со времен войны – уже более шестидесяти лет – он по-настоящему ни разу не бегал. А теперь он бежал: сначала робко, а потом все быстрее и быстрее, во всю силу, как когда-то в юности. Он бежал по променаду мимо рыболовного магазинчика (5 центов за наживку) и проката купальных костюмов (3 цента за прокат костюма). Он промчался мимо горки под названием «Дипси Дудл». Он бежал вдоль променада «Пирса Руби», а над ним высились необычайной красоты здания в мавританском стиле со шпилями, минаретами, куполами. Он пронесся мимо парижской карусели, с ее резными деревянными лошадками, зеркалами и шарманкой – новенькой, блестящей. А ведь только час назад он у себя в мастерской соскребал с нее ржавчину. Он пробежал мимо старого центра парка, где когда-то танцевали цыгане и располагались предсказатели судьбы. Эдди наклонился вперед и растопырил руки, точно превратился в планер. Он то и дело подпрыгивал, словно ребенок, в надежде, вот-вот взлететь. Со стороны это должно было казаться нелепым: седой работник техобслуживания в полном одиночестве изображает аэроплан. Но ведь в каждом взрослом мужчине независимо от возраста таится бегущий мальчик.




И вдруг Эдди остановился. Он услышал какой-то звук. Вернее, голос, тонкий голос, похоже, вещавший в мегафон.

– Леди и джентльмены, а как вам нравится вот этот? Вы когда-нибудь видели что-нибудь страшнее?

Эдди стоял возле пустой билетной кассы перед большим театром, надпись над которым гласила:

Самые диковинные жители планеты.

Представление на «Пирсе Руби».

Господи помилуй! Одни жирные! Другие тощие!

Полюбуйтесь на дикого человека!

Представление. Выставка уродов. Рекламы и шумихи хоть отбавляй. Эдди вспомнил, как ее прикрыли лет пятьдесят назад, когда в моду вошел телевизор, и людям, чтобы распалять воображение, уже не надо было ходить на подобного рода шоу.

– Посмотрите на этого дикаря – каким недоразвитым он родился…

Эдди заглянул внутрь. Он когда-то повидал тут самых диковинных людей. Была там Веселая Джейн, которая весила пятьсот фунтов и лишь с помощью двух мужчин могла подняться по лестнице. Сестры-близнецы, сросшиеся в позвоночнике и игравшие на музыкальных инструментах. Были там и глотатели шпаг, и женщины с бородой, и два брата индейца, у которых кожа была точно резиновая и висела на них как на вешалке.

Эдди, будучи ребенком, всегда жалел участников этих представлений. Их заставляли сидеть в кабинках или на сцене, иногда за решеткой, а зрители проходили мимо, смеясь и показывая пальцами. А зазывала рекламировал их «странности». Именно его голос Эдди сейчас и слышал.

– Только ужасный поворот судьбы мог довести человека до такого жалкого состояния! Из самых дальних краев мы доставили его вам на обозрение…

Эдди вошел в полутемный зал. Голос зазвучал громче:

– Это несчастное существо – плод извращения природы…

Голос доносился с дальнего края сцены.

– Только здесь, в «Самых диковинных жителях планеты», вы можете так близко…

Эдди отодвинул занавес.

– …насладиться зрелищем самых необыч…

Голос зазывалы смолк. Эдди в изумлении шагнул назад.

На стуле в центре сцены в полном одиночестве сидел обнаженный по пояс, со свисающим дряблым животом, узкоплечий и сутулый, средних лет мужчина. Волосы его были коротко острижены, губы тонкие, лицо вытянутое и перекошенное. Эдди никогда бы не вспомнил, кто он такой, если бы не одна отличительная черта.

У него была синяя кожа.

– Привет, Эдвард, – сказал он. – Я уже давно тебя поджидаю.

Первый человек, которого Эдди встретил на небесах

– Не бойся… – сказал Синий Человек, медленно поднимаясь со стула. – Не бойся…

Голос его звучал успокаивающе, но Эдди смотрел на него с изумлением. Он этого человека едва знал. Почему он ему тут встретился? Так бывает, когда вдруг тебе ни с того ни с сего приснится едва знакомый человек, и утром ты просыпаешься со словами: «Ни за что не угадаешь, кого я видел во сне прошлой ночью».

– Чувствуешь сейчас себя, словно ты ребенок, правда?

Эдди кивнул.

– Это потому, что мы были с тобой знакомы, когда ты был ребенком. В начале всегда испытываешь те же ощущения.

В начале чего? – подумал Эдди.

Синий Человек приподнял голову. Его кожа нелепого серо-черничного цвета. Руки все в морщинах. Синий Человек вышел на улицу. Эдди вслед за ним. На пирсе пусто. И на пляже тоже. Неужели и на всей планете пусто?

– Можешь мне ответить на один вопрос? – спросил Синий Человек.

Он указал на двугорбую деревянную «американскую горку» «Погонщик». Ее построили в двадцатых годах, до того, как появились колеса с низким трением, а это значило, что кабинки в те времена не могли быстро двигаться на поворотах. Иначе они соскочили бы с рельсов.

– «Погонщик» все еще самый скоростной аттракцион в мире?

Эдди посмотрел на старую лязгающую машину, которую в их парке давным-давно снесли, и молча покачал головой. Нет.

– Эх, – вздохнул Синий Человек. – Я так и думал. Это здесь ничего не меняется. А сквозь облака, боюсь, ничего не разглядишь.

Где это здесь? – удивился Эдди.

Синий Человек улыбнулся, словно услышав его немой вопрос. Тронул Эдди за плечо. Эдди почувствовал такое пронизывающее тепло, какого не чувствовал никогда прежде. И его мысли вдруг начали выплескиваться фразами.

Как я умер?

– Несчастный случай, – ответил Синий Человек.

Сколько времени я уже мертв?

– Минуту. Час. Тысячу лет.

Где я?

Синий Человек вытянул губы и медленно повторил вопрос: «Где ты?» Он повернулся и поднял вверх руки. И тут же ожили, кряхтя, все старые аттракционы «Пирса Руби»: завертелось колесо обозрения, столкнулись на автодроме маленькие машины, вверх по горке пополз «Погонщик», а лошадки парижской карусели плавно поскакали под музыку шарманки. Впереди виднелся океан. Небо теперь стало лимонным.

– А ты сам думаешь, где ты? – спросил Синий Человек. – Ты на небесах.


Нет! Эдди со всей силой замотал головой. Нет! Синего Человека это, похоже, позабавило.

– Нет? Не может такого быть, чтоб ты оказался на небесах? – спросил он. – Почему же? Потому, что ты находишься там, где вырос?

Эдди беззвучно выдавил: Да.

– А… – кивнул Синий Человек. – Ну, люди довольно часто ни во что не ставят место, в котором они родились. Но небеса могут быть там, где меньше всего ожидаешь. И они имеют множество ступеней. Для меня это вторая. А для тебя – первая.

Он повел Эдди через парк, мимо сигаретных киосков, ларьков с сосисками и всякой мелочью, где простофили, бывало, просаживали не один цент.

Небеса, подумал Эдди. Глупость какая-то. Большую часть своей взрослой жизни он пытался выбраться из «Пирса Руби». Это был парк развлечений, и только: там орали, обливались водой, тратили деньги на пустяки. Парк – благословенное место отдыха? Да такое и представить невозможно.

Эдди снова попробовал заговорить; на этот раз из груди его вырвался какой-то странный звук. Синий Человек обернулся:

– Голос к тебе еще вернется. Мы все через это проходим. Когда люди сюда прибывают, у них всегда пропадает голос. – Он улыбнулся: – Это помогает внимательнее слушать.


– Здесь, на небесах, ты встретишь пятерых людей, – неожиданно произнес Синий Человек. – Все мы, пятеро, были в твоей жизни не случайно. Ты, возможно, в свое время и не знал, для чего мы были в твоей жизни; так вот, небеса для того и существуют, чтобы ты об этом узнал. Чтобы понял, зачем ты жил на земле.

Эдди совершенно не понимал, о чем он говорил.

– Люди представляют себе небеса в виде райского сада, где все порхают в облаках, бездумно наслаждаются видами рек и гор. Но чего стоит красивый вид без душевного покоя?

Здесь ты получишь величайший дар Бога – понимание смысла прожитой тобой жизни. Объяснение пережитого тобой на земле. И душевный покой, к которому ты так стремился.

Эдди закашлялся, пытаясь вернуть голос. Ему надоело быть немым.

– Я, Эдвард, первый из тех, кого ты должен был встретить. Когда я умер, мою жизнь мне объяснили пятеро других людей, а потом я явился сюда, чтобы дождаться тебя, чтобы рассказать тебе мою историю, которая станет частью твоей. Но будут и другие. Некоторых ты знал, а кого-то и не знал. Но все они пересекли твой жизненный путь. И изменили его навсегда.

Эдди изо всех сил пытался выдавить хоть звук.

– Что… – наконец-то вырвалось у него.

Его голос как будто пробивался сквозь скорлупу – точно новорожденный цыпленок.

– Что… убило…

Синий Человек терпеливо ждал.

– Что… тебя… убило?…

Синий Человек посмотрел на него с удивлением. И улыбнулся.

– Меня убил ты, – ответил он.

Сегодня у Эдди день рождения

Эдди исполнилось семь, и ему подарили новый бейсбольный мяч. Эдди сжимает его в одной руке, потом в другой, каждым мускулом ощущая прилив сил. Он воображает себя одним из героев на коллекционных бейсбольных карточках, например, знаменитым питчером Уолтером Джонсоном.

– Давай бросай! – говорит ему брат Джо.

Они бегут по главной аллее мимо аттракциона, где, сбив три зеленых бутылки, можно получить кокосовый орех и соломинку.

– Брось ты, Эдди, – говорит Джо. – Надо делиться.

Эдди останавливается и воображает, что он на стадионе. Он бросает мяч. Его брат Джо прижимает к бокам локти и приседает.

– Слишком сильно! – орет Джо.

– Мой мяч! – вопит Эдди. – Черт тебя возьми, Джо!..

Эдди видит, как мяч с гулким стуком катится по променаду, наталкивается на столб и отскакивает на маленькую лужайку за брезентовой палаткой, где идут представления. Он бежит за мячом. За ним несется Джо. Они падают на землю.

– Видишь его? – спрашивает Эдди.

– Угу-у.

Тут палатка с шумом распахивается, и Эдди с Джо отводят взгляд от земли. Перед ними до безобразия толстая женщина и голый по пояс мужчина, весь покрытый рыжеватыми волосами. Уроды из шоу уродов.

Дети в страхе замирают.

– И штой-то вы тут, умники, делаете? – с усмешкой спрашивает волосатый. – Ищете неприятности?

У Джо начинают дрожать губы. Он плачет. И тут же, вскочив с земли, улепетывает со всех ног, дико размахивая руками. Эдди тоже поднимается с земли и вдруг возле козел для пилки дров видит свой мяч. Не сводя глаз с волосатого, Эдди медленно движется к мячу.

– Это мой, – бормочет он.

Хватает мяч и несется прочь вслед за братом.

– Послушайте, вы, – скрипуче выдавил Эдди. – Я вас не убивал, понятно? Я вообще вас не знаю.

Синий Человек сел на скамейку. Дружелюбно улыбнулся, словно для того, чтобы гость почувствовал себя уютно. Эдди же продолжал стоять – напряженно, точно обороняясь.

– Прежде всего я скажу тебе свое настоящее имя. Я родился в маленькой польской деревне, в семье портного, и меня окрестили Йозефом Корвельчиком. Мы приехали в Америку в 1894 году. Я тогда был совсем ребенком. Первое, что я помню, – это мать держит меня над перилами палубы нашего корабля и раскачивает на ветру нового мира.

Как у большинства иммигрантов, у нас не было денег. Мы спали на матрасе на кухне у моего дяди. Моему отцу не оставалось ничего, кроме как пойти на работу в «потогонную мастерскую» пришивать на пальто пуговицы. Когда мне исполнилось десять, он забрал меня из школы, чтобы я работал вместе с ним.

Эдди всмотрелся в рябое лицо, тонкие губы и впалую грудь Синего Человека и подумал: Зачем он мне все это говорит?

– Я от природы был нервным ребенком, а от шума в мастерской мне совсем стало тяжко. Слишком молод я был для такого места: кругом взрослые мужчины без конца ругаются, всем недовольны.

Стоило только мастеру приблизиться ко мне, как отец начинал шептать: «Опусти голову. Не надо, чтобы он тебя замечал». Но вот однажды я споткнулся, уронил мешок с пуговицами, и они рассыпались по полу. Мастер заорал, что я ничтожество, никчемный ребенок и чтобы я убирался. Я до сих пор помню ту минуту: отец, как уличный попрошайка, молит мастера не выгонять меня, а тот ухмыляется и тыльной стороной ладони вытирает свой нос. У меня в животе все заныло от боли. И тут я почувствовал, что по ногам моим что-то потекло. Я посмотрел вниз и вдруг увидел, что мастер тычет пальцем в мои мокрые штаны и хохочет. И рабочие тоже захохотали вслед за ним.

С того дня отец перестал со мной разговаривать. Он считал, что я его опозорил, и, наверное, в том мире, где он жил, так оно и было. Но отцы иногда разрушают жизнь своих сыновей, и моя жизнь была после этого разрушена. Из нервного ребенка я превратился в нервного молодого человека. И даже хуже – я по ночам все еще мочился в постель. По утрам я тайком пробирался к раковине и стирал свою простыню. Однажды утром отец застал меня за стиркой. Он увидел мокрую простыню, и глаза его сверкнули – он одарил меня таким взглядом, которого я никогда не забуду. Отец точно хотел отречься от меня раз и навсегда.

Синий Человек замолк. Его кожа, которую будто вымочили в синьке, складочками жира свисала на животе. Эдди не мог отвести от него взгляда.

– Я не всегда был уродом, Эдвард, – сказал он. – Но в те времена медицина была примитивной. Я пошел к аптекарю попросить что-нибудь от нервов, и он дал мне бутылку с нитратом серебра и велел размешивать его в воде и принимать каждый день на ночь. Нитрат серебра. Позднее он стал считаться ядом. Но у меня тогда ничего другого не было, и, когда это средство не помогло, я решил, что я мало его принимаю. И я стал принимать больше. Я глотал по две, а иногда и по три ложки, и без всякой воды.

Скоро люди стали на меня как-то странно поглядывать. Моя кожа становилась пепельной.

Я стал стыдиться самого себя и еще больше нервничать. И стал еще больше принимать нитрат серебра, пока моя кожа из пепельной не превратилась в синюю – так на нее подействовал этот яд.

Синий Человек умолк. А потом заговорил снова, совсем тихо:

– С фабрики меня уволили. Мастер сказал, что я своим видом пугаю рабочих. А без работы как прокормиться? Где и на что жить?

Я нашел один салун, а в нем укромное местечко, где можно было спрятаться за пальто и шляпами. Как-то вечером группа мужчин из передвижного цирка сидела в задней комнате салуна. Они курили сигары. Смеялись. А один из них, коренастый парень с деревянной ногой, все посматривал на меня. И наконец подошел поговорить.

К концу вечера я согласился вступить в их труппу. И с тех пор я превратился в некий товар.

Взгляд Синего Человека вдруг стал каким-то отсутствующим. Эдди часто думал: откуда набирают всех этих людей для представлений? Он догадывался, что у каждого есть своя грустная история.

– Люди из труппы, Эдвард, каждый раз придумывали мне новые имена. То я был Синий Человек с Северного полюса, то Синий Человек из Алжира, то Синий Человек из Новой Зеландии. Я, конечно, никогда в этих краях не бывал, но приятно было, что мой вид считали экзотическим, что мое изображение красуется на афише. Представление было совсем простое. Я сижу на сцене, полуодетый, мимо проходят зрители, а зазывала объясняет им, какой я жалкий. И за это мне перепадали кое-какие деньги. Хозяин как-то назвал меня самым лучшим уродом в труппе, и, как ни грустно, я этим гордился. Отбросы общества ценят даже такие подачки.

Однажды зимой я приехал на этот пирс. Здесь начиналось представление под названием «Диковинные люди». И я подумал, хорошо бы тут пожить и не таскаться больше с цирком на телегах по ухабистым дорогам.

И пирс стал моим домом. Я жил в комнатке над колбасной лавкой. По вечерам я играл в карты с другими участниками представления и с жестянщиками; иногда даже с твоим отцом. Ранним утром, надев длинную рубашку и прикрыв голову полотенцем, я мог, никого не пугая, погулять по берегу. Для других это, возможно, и пустяк, но для меня это было воплощением свободы, которой я в своей жизни почти не знал.

Он смолк. Посмотрел на Эдди.

– Теперь ты понимаешь, почему мы с тобой здесь? Это не твои небеса. Это мои небеса.


Одно и то же событие можно оценить по-разному.

Представьте себе дождливое июльское воскресное утро в конце двадцатых годов. Эдди играет с друзьями: они перебрасывают друг другу бейсбольный мяч, который Эдди подарили на день рождения год назад. Мяч взлетает вверх, парит у него над головой и приземляется на улице. Эдди, в рыжевато-коричневых штанах и шерстяной кепке, бежит за мячом прямо под колеса автомобиля – «форда» модели «А». Автомобиль с диким визгом тормозов отклоняется в сторону и в последнюю секунду проносится мимо. Эдди вздрагивает, глубоко вздыхает, хватает мяч и мчится назад, к друзьям. Поиграв еще немного, они бегут к галерее игровых автоматов попытать счастья в «Копателе», автомате с «когтями», загребающими маленькие игрушки.

А теперь взглянем на эту историю под другим углом. За рулем «форда» модели «А» сидит человек, который одолжил эту машину у приятеля, чтобы потренироваться в вождении. Из-за утреннего дождя дорога мокрая. И вдруг перед ним прямо на дороге скачет бейсбольный мяч, и за ним бежит мальчишка. Водитель жмет на тормоза, выкручивает руль. Машину заносит, шины скрежещут об асфальт.

Человек кое-как выравнивает машину: модель «А» продолжает путь. В зеркало водитель видит убегающего мальчишку. Водителя всего трясет при одной мысли о том, что он мог убить ребенка. Выброс адреналина, и сердце начинает колотиться как бешеное, а сердце его не самое здоровое; внезапно он чувствует страшную усталость. Он ощущает головокружение, голова его клонится на грудь, автомобиль чуть не врезается в идущую рядом с ним машину. Ее водитель сигналит, и человек снова выравнивает курс и жмет на тормоза. Его машина проскальзывает вперед, и ее заносит на соседнюю улочку. Она скользит и скользит по асфальту, пока не врезается в оставленный на стоянке грузовик. Шум от удара не очень громок. Фары разбиты вдребезги. Водитель падает лицом на руль. Лоб его кровоточит. Он вылезает из машины посмотреть, сильно ли она разбита, и тут же, потеряв сознание, падает на мокрый асфальт. Рука его дрожит, а в груди сильная боль. На дворе воскресное утро. Переулок пуст. Прижатый к борту машины, водитель лежит на земле, никем не замеченный. Кровь из коронарных артерий больше не поступает в сердце.

Через несколько часов его находит полицейский. Врач подтверждает факт смерти. В графу «Причина смерти» записывают: «Сердечный приступ». Родственники усопшего неизвестны.

Взгляните на одно и то же событие с двух разных точек зрения. Один и тот же день, одно и то же время, но для одного человека, маленького мальчика в рыжевато-коричневых штанах, история кончается удачно в галерее игровых автоматов, где он бросает монетки в «Копателя», а для другого она завершается совсем плохо, в городском морге. Там один работник подзывает другого и с изумлением указывает на синюю кожу вновь прибывшего.

– Ну, теперь ты понял, малыш? – шепчет Синий Человек, закончив рассказ.

Эдди начинает дрожать.

– Не может быть, – шепчет он.

Сегодня у Эдди день рождения

Ему восемь лет. Он сидит на краю клетчатого дивана, в гневе скрестив руки на груди. Мать присела у его ног и завязывает ему шнурки. Отец стоит перед зеркалом и поправляет галстук.

– Я не ХОЧУ идти, – заявляет Эдди.

– Знаю, – говорит мать, не поднимая глаз. – Но мы должны идти. Порой в жизни происходят грустные события, и тогда приходится делать то, что положено.

– Но сегодня мой ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ!

Эдди скорбно смотрит на конструктор в углу комнаты: кучку игрушечных металлических перекладин и три маленькие шины. Эдди мастерит грузовик. Он хорошо умеет конструировать. Он надеялся показать грузовик друзьям на дне рождения. А вместо этого надо куда-то идти, да еще таким нарядным. Это несправедливо, думает Эдди. Его брат Джо, в шерстяных брюках и галстуке-бабочке, заходит в комнату, на его левой руке бейсбольная перчатка. Он похлопывает по ней рукой и строит рожи Эдди.

– На тебе мои старые ботинки, – дразнит он. – Мои новые намного лучше.

Эдди морщится. Он терпеть не может обноски своего брата.

– Перестань вертеться, – говорит мать.

– Мне в них БОЛЬНО! – ноет Эдди.

– Хватит! – кричит отец и сердито смотрит на Эдди. Эдди умолкает.

На кладбище Эдди с трудом узнает своих знакомых с «Пирса». На каждом из тех, кто обычно облачен в золотую парчу и красный тюрбан, сейчас черный костюм, точно такой же, как на его отце. А все женщины в одинаковых черных платьях; у некоторых лица прикрыты вуалями.

Эдди следит за человеком, роющим лопатой в земле яму. Человек говорит что-то о пепле. Эдди держится за руку матери и жмурится от солнца. Он знает, что ему сейчас положено быть грустным, но тайно считает от одного до тысячи, надеясь, что, когда досчитает до конца, снова наступит его день рождения.

Первый урок

– Сэр, пожалуйста… – взмолился Эдди, – я не знал. Поверьте мне… Господи, помоги мне! Я не знал.

Синий Человек кивнул:

– Ты и не мог этого знать. Ты был слишком маленький.

Эдди сделал шаг назад. Он весь напрягся, словно готовясь к драке.

– И теперь я должен расплачиваться, – сказал он.

– Расплачиваться?

– За свой грех. Поэтому я сюда и попал, правда? Это возмездие?

Синий Человек улыбнулся:

– Нет, Эдвард, ты попал сюда, чтобы я мог тебя чему-то научить. Все, кого ты здесь встретишь, чему-то тебя научат.

Эдди, все еще не разжимая кулаков, с недоверием посмотрел на Синего Человека:

– Чему научат?

– Тому, что в жизни ничто не случайно. И тому, что мы все друг с другом связаны. И тому, что одну жизнь невозможно отделить от другой, как бриз от ветра.

Эдди замотал головой.

– Мы просто бросали мяч. Это была полная глупость, моя глупость – бежать за ним на дорогу. Почему из-за меня должны были умереть вы? Это несправедливо.

– Справедливость, – произнес Синий Человек и простер вверх руку, – не правит жизнью и смертью. Если б она правила, то ни один хороший человек не умер бы молодым.

Он повернул руку ладонью вверх, и они вдруг оказались на кладбище, позади маленькой группы людей, пришедших на похороны. Рядом с могилой стоял священник и читал что-то из Библии. Эдди не видны были лица – только спины: платья, костюмы, шляпы.

– Это мои похороны, – сказал Синий Человек. – Посмотри на пришедших проводить меня в последний путь. С некоторыми я был едва знаком, и все же они пришли. Почему? Ты когда-нибудь задавал себе этот вопрос? Почему люди собираются вместе, когда кто-то умирает? Почему люди считают, что они должны это сделать?

Потому, что в глубине души они чувствуют: все жизни взаимосвязаны. Смерть, забирая одного из нас, оставляет в живых кого-то другого, и за короткий промежуток времени между той минутой, когда она оставила тебя в живых, и той минутой, когда она тебя забрала, жизнь твоя меняется.

Ты считаешь, что должен был умереть вместо меня. Но пока я жил на земле, немало людей умерло вместо меня. И это происходит каждый день. То молния ударит в то место, где только что стоял ты, то разобьется самолет, в котором должен был лететь ты. Кто-то из знакомых тяжело заболел, а ты нет. Мы думаем, что это все случайность. Но на самом деле все в жизни уравновешено. Один увядает, другой расцветает. Рождение и смерть – части одного целого. Поэтому нас так тянет к младенцам… – Синий Человек повернулся лицом к стоящим возле могилы, – и на похороны.

Эдди посмотрел на собравшихся вокруг могилы людей и подумал: а были ли у него похороны? И если были, пришел ли хоть кто-нибудь? Священник все еще читал отрывок из Библии, а стоявшие рядом с ним, склонив головы, слушали. День похорон Синего Человека – столько воды утекло с тех пор. И Эдди был там – мальчишка, всю церемонию крутившийся, переминавшийся с ноги на ногу и понятия не имевший, какую роль он сыграл во всей этой истории.

– Я так и не понимаю, – прошептал Эдди, – что хорошего принесла твоя смерть.

– Хотя бы то, что ты остался жив, – ответил Синий Человек.

– Но мы едва знали друг друга. А могли и вовсе быть незнакомцами.

Синий Человек обнял Эдди за плечи, и он вдруг почувствовал, что внутри у него как-то потеплело.

– С незнакомцами тебе еще предстоит породниться, – заметил Синий Человек.

С этими словами Синий Человек притянул к себе Эдди. И он мгновенно почувствовал, как все, что когда-либо испытал Синий Человек, перелилось в него: одиночество, стыд, нервозность, сердечный приступ. Перелилось и так там и осталось, будто в захлопнувшемся ящике.

– Мне пора, – шепнул ему на ухо Синий Человек. – Мое дело на этой ступени небес закончено. Но ты еще встретишь других.

– Подожди! – крикнул Эдди, бросаясь за ним вдогонку. – Ответь мне только на один вопрос. Я спас ту маленькую девочку? На пирсе. Я спас ее?

Синий Человек ничего не ответил. Эдди съежился.

– Значит, моя смерть была такой же бесполезной, как и моя жизнь.

– Ни одна жизнь не бесполезна, – проговорил Синий Человек. – Бесполезно лишь тратить время на раздумья о том, как все мы одиноки.

Он отступил к могиле и улыбнулся. И тут же кожа его вдруг приобрела нежно-золотистый цвет и стала гладкой и совершенно чистой. Такой идеальной кожи, подумал Эдди, он в своей жизни не видел.

– Подождите! – закричал Эдди, но его уже уносило прочь от кладбища, высоко в небо, и он воспарил над огромным серым океаном. Под ним пронесся старый «Пирс Руби»: замелькали башенки, пирамидальные крыши, реющие на ветру флаги.

И вдруг все исчезло.

Воскресенье, 15.00

На пирсе толпа молча окружила «Свободный полет Фреда». Пожилые женщины в ужасе взирали на аттракцион. Матери торопливо уводили детей подальше. Несколько крепкого вида мужчин в майках протискивались вперед с таким видом, будто точно знали, что теперь надо делать. Но лишь только они добрались до места происшествия, как и у них беспомощно опустились руки. Солнце припекало, тени принимали все более четкие очертания, люди – точно приветствуя друг друга – ладонями прикрывали глаза от солнца.

– Дело плохо? – шепотом спрашивали они.

В форменной рубашке, насквозь пропитанной потом, с пылающим лицом, через всю толпу пробирался Домингес. Подойдя, он увидел кровавое месиво.

– Нет! Нет! Эдди, нет! – застонал он, хватаясь за голову.

Прибыли охранники. Они оттеснили толпу. Но и они – в полной беспомощности – понуро отступили в ожидании машины «скорой помощи». Казалось, все вокруг: мужчины, женщины и дети, державшие в руках бумажные стаканы с газированной водой, – все они застыли в ужасе, не в силах вынести это зрелище, но и не в силах уйти. Смерть подступила совсем близко, а из громкоговорителей неслась развеселая музыка.

Неужели все так плохо? Завопили сирены. Появились люди в белых халатах. Место, где произошел несчастный случай, ограничили липкой желтой лентой. В галерее игральных автоматов опускались решетка за решеткой. Аттракционы закрывались на неопределенное время. Весь пляж облетела весть о несчастье, и к заходу солнца на «Пирсе Руби» не было ни души.

Сегодня у Эдди день рождения

Сидя в своей комнате – даже притом, что дверь закрыта, – Эдди чувствует запах бифштекса – мать жарит его вместе с зеленым перцем и сладким красным луком, – смешанный с запахом дымка от горящих щепок, который он так любит.

– Эддд-диии! – кричит мать. – Где ты? Все уже собрались!

Эдди соскальзывает с кровати и откладывает в сторону комиксы. Ему сегодня исполняется семнадцать – слишком взрослый для комиксов, – но он все еще читает их с удовольствием: ему нравятся их яркие герои вроде Фантома, которые сражаются со злодеями и спасают мир. Он подарил свою коллекцию двоюродным братьям, мальчикам помладше, переехавшим в Америку несколько месяцев назад из Румынии. Семья Эдди встретила их в порту, и они поселились в одной комнате с Эдди и Джо. Двоюродные братья не умеют еще говорить по-английски, но им нравятся комиксы. Так что у Эдди теперь есть предлог по-прежнему держать их у себя в комнате.

– А вот и именинник! – радуется мать, когда Эдди медленно вплывает в комнату. На нем белая рубашка и синий галстук, который впивается в его мускулистую шею. Родные, друзья и рабочие с пирса встречают его веселыми возгласами и поднятыми в знак приветствия кружками пива. В углу, в клубах сигарного дыма, играет в карты отец.

– Эй, ма! Слышишь? – выкрикивает Джо. – Эдди вчера познакомился с девушкой.

– A-а! Правда?

Эдди чувствует, как к его лицу приливает кровь.

– Ага. Он говорит, что женится на ней.

– Заткнись, – говорит Эдди.

Но Джо не обращает на него внимания:

– Точно. Вчера заходит в комнату, глаза навыкате, и говорит мне: «Джо, я встретил девушку, на которой женюсь!»

Эдди весь кипит от злости.

– Я тебе сказал: заткнись!

– А как ее зовут Эдди? – спрашивает кто-то.

– Она ходит в церковь?

Эдди приближается к брату и бьет его по руке.

– У-у-у!

– Эдди!

– Я велел тебе заткнуться!

Но Джо выпаливает:

– И он с ней танцевал на эстра…

Хрясь!

– У-у-у!

– ЗАТКНИСЬ!

– Эдди! Прекрати!

Даже румынские мальчики – что такое драка, они понимают, – смотрят с интересом, как братья скатываются с дивана на пол и колошматят друг друга, пока их отец не откладывает в сторону сигару и не начинает орать:

– А ну, прекратите немедля, пока я вас обоих не вздул!

Братья прекращают потасовку и, тяжело дыша, с яростью смотрят друг на друга. Кое-кто из пожилых родственников улыбается. Одна из тетушек шепчет:

– Видно, ему эта девушка и впрямь нравится.

Позже, после того как праздничный бифштекс съеден, свечи на торте задуты и гости разошлись, мать Эдди включает радио. Передают новости о войне в Европе, и отец говорит о том, что если дела пойдут на спад, то со строевым лесом и медными проводами станет совсем туго. И тогда содержать парк в порядке будет почти невозможно.

– Такие ужасные новости, – замечает мать, – в самый день рождения.

Она крутит ручку радиоприемника, и вот из него уже льется музыка: оркестр играет свинг. Мать улыбается и тихонько подпевает, потом подходит к Эдди, сидящему развалясь на стуле и отщипывающему крошки от последнего куска торта. Мать снимает фартук, вешает на спинку стула и протягивает руки Эдди.

– Покажи мне, как ты танцевал со своей новой подругой, – просит она.

– Ой, ма…

– Давай-давай.

Эдди поднимается со стула с таким видом, точно его ведут на казнь. Джо ухмыляется. Но их хорошенькая круглолицая мать напевает мелодию свинга и скользит взад и вперед по комнате, пока и Эдди не начинает танцевать вместе с ней.

– Та-а-а… та-а… ти-и-и-и, – подпевает мать радиоприемнику. – Когда ты со мно-о-й… та-та… звезды и луна… та-та-та… в июне…

Они кружатся и кружатся по гостиной, и Эдди вдруг разбирает смех. Он уже выше матери по крайней мере дюймов на шесть, и тем не менее она кружит его по комнате с необычайной легкостью.

– Так тебе нравится эта девушка? – шепотом спрашивает мать.

Эдди сбивается с ритма.

– Это хорошо, – говорит она. – Я за тебя очень рада.

Они приближаются к столу, мать хватает за руку Джо и поднимает его со стула.

– А теперь вы танцуйте, – говорит она.

– Я с ним?

– Ма!

Но мать настаивает, и они сдаются. Смеясь и натыкаясь друг на друга, они, взявшись за руки, гигантскими кругами носятся по комнате. Летают и летают вокруг стола, к полному восторгу матери. По радио кларнет выводит соло, двоюродные братья из Румынии хлопают в ладоши в ритме свинга, и запах поджаренного бифштекса медленно тает в праздничном воздухе.

Второй человек, которого Эдди встретил на небесах

Эдди почувствовал, как его ноги коснулись земли. У неба опять сменилась окраска – темно-синяя на угольно-серую. Эдди теперь окружали поваленные деревья и валуны. Он ощупал свои руки, плечи, бедра, икры. Он чувствовал себя крепче, чем прежде, но когда он попытался дотронуться до пальцев ног, у него ничего не получилось. Гибкости как не бывало. Той прежней детской гибкости больше не было. Каждый его мускул был натянут как струна.

Взгляд Эдди упал на окружавшую его безжизненную местность. На ближайшем холме валялись сломанный фургон и гниющие кости какого-то животного. Лицо Эдди обдувало горячим ветерком. Небо вдруг вспыхнуло пламенно-желтым цветом.

И снова Эдди куда-то побежал.

Но на этот раз он бежал совсем по-другому, тяжелым, размеренным шагом солдата. Грянул гром или нечто, похожее на гром, прогремели взрывы снарядов или бомб; Эдди инстинктивно упал на землю животом вниз и, опираясь на локти, пополз вперед. Из разверзшегося неба хлынул дождь – мощный, бурый, ливневый поток. Эдди прижал голову к земле и пополз по грязи, выплевывая заливающуюся в рот грязную воду.

Вдруг он уперся во что-то твердое. Поднял голову и увидел вкопанную в землю винтовку, на которую сверху была надета каска, а на стволе болтались собачьи бирки с именами. Смаргивая капли дождя, он стал перебирать в руке бирки и тут же испуганно шарахнулся назад в пористую стену колючих лоз, свисающих с ветвей необъятного баньяна. Он нырнул в их мрак. Прижал колени к груди. Попытался отдышаться. Страх все-таки нагнал его и тут, на небесах.

На собачьих бирках было написано его имя.


Молодые мужчины идут на войну. Иногда потому, что они должны, иногда потому, что они хотят. И всегда потому, что они считают: так им положено. А повелось так с давних времен, веками бряцание оружием путали с храбростью, а отказ воевать – с трусостью.

Когда страна Эдди вступила в войну, он, проснувшись однажды дождливым утром, побрился, зачесал назад волосы и пошел записываться добровольцем. Другие уже сражались. И он тоже должен был пойти воевать.

Его мать не хотела, чтобы он шел на войну. Отец же, услышав о новости, зажег сигарету и, медленно выпустив клубы дыма, задал лишь один вопрос:

– Когда?

Так как Эдди прежде не стрелял из настоящей винтовки, он начал тренироваться в тире «Пирса Руби». Платил пять центов, и машина приходила в Действие; тогда он нажимал на спусковой крючок, и из ствола летели металлические пульки прямо в нарисованных диких животных – львов, жирафов. Эдди стал ходить туда каждый вечер, сразу после окончания смены на детской миниатюрной железной дороге, где целый день он только и делал, что нажимал на тормозной рычаг. В парке «Пирс Руби» появилось несколько новых аттракционов поменьше – «американские горки» после Великой депрессии стали слишком дороги. Одним из таких аттракционов была детская железная дорога, вагончики которой едва доставали взрослым до пояса.

Эдди, до того как записался добровольцем в армию, пошел работать, чтобы скопить денег и выучиться на инженера. И хотя его брат Джо и твердил ему без конца: «Брось ты, Эдди, у тебя на это мозгов не хватит», – Эдди не отступался от заветной цели – создавать механизмы.

Но как только началась война, дела на пирсе пошли из рук вон плохо. Теперь большинство посетителей в парке были женщины с детьми – отцы ушли воевать. Порой дети просили Эдди поднять их высоко над головой, и, когда соглашался, он видел, как их матери грустно улыбались: поднимать-то их малышей поднимали, да только не те руки. И вскоре Эдди решил, что тоже пойдет на войну, и тогда наконец он покончит с бесконечной смазкой рельсов и нажатиями на тормозной рычаг. Война – настоящее мужское дело. И может быть, о нем тоже кто-нибудь будет скучать.

В один из своих последних вечеров Эдди склонился над винтовкой в тире и сосредоточился, чтобы выстрелить. Бух-бух! Он попробовал представить, что он стреляет во врагов. Бух-бух! Интересно, будут ли они кричать, если он в них попадет. Бух-бух! Или просто упадут, как эти львы и жирафы.

Бух-бух!

– Учишься убивать, парень?

За спиной Эдди стоял Микки Шей, весь потный, с волосами цвета ванильного мороженого и багровым от спиртного лицом. Эдди пожал плечами и вернулся к стрельбе. Бух-бух! Еще один удачный выстрел. Бух-бух! Еще один.

Микки удивленно хмыкнул.

«Нет, чтоб ушел и дал мне попрактиковаться», – подумал Эдди. Он явственно ощущал у себя за спиной присутствие старого пьяницы. Слышал его затрудненное дыхание, шипяще-свистящие вдохи и выдохи, напоминавшие шум насоса, накачивающего велосипедную шину.

Эдди продолжал стрелять. И вдруг он почувствовал впившуюся в плечо руку.

– Послушай-ка, парень. – Голос Микки походил на тихое рычание. – Война – это не игра. Если надо стрелять, стреляй, понял? Не вини себя и не сомневайся. Пали и пали и не думай, в кого ты стреляешь, кого убиваешь и зачем. Понял? Хочешь вернуться домой – стреляй не раздумывая. – Он еще сильнее сжал плечо Эдди. – Из-за раздумий люди и погибают.

Эдди повернулся к Микки и посмотрел на него в упор. Микки со всей силы ударил его по щеке. Эдди в ответ инстинктивно замахнулся кулаком, но Микки, рыгнув, увернулся и отскочил назад. А потом посмотрел на Эдди так, будто был готов расплакаться. Винтовка смолкла. Пятицентовый завод кончился.

Молодые мужчины идут на войну иногда потому, что они должны, иногда потому, что они хотят. Через несколько дней Эдди упаковал дорожную сумку и покинул пирс.


Дождь кончился. Сидя под баньяном, Эдди, дрожащий и промокший, тяжело вздохнул. Раздвинул ветви лиан и увидел, что винтовка с каской на штыке по-прежнему торчит из земли. Он знал, для чего солдаты это делают. Так они отмечают могилы убитых.

Эдди на коленях выполз из-под дерева. Вдалеке, у подножия невысокого хребта, виднелись развалины разбомбленной и сожженной почти дотла деревни. Эдди внимательно всмотрелся в пейзаж, пытаясь разглядеть его как можно лучше. И тут все тело его напряглось, как у человека, которому только что сообщили ужасную новость. Это место! Он его уже видел. Оно снилось ему в ночных кошмарах.

– Оспа, – вдруг послышался чей-то голос.

Эдди обернулся.

– Оспа, тиф, столбняк, желтая лихорадка.

Голос доносился откуда-то сверху, с деревьев.

– Так до сих пор и не знаю, что такое желтая лихорадка. Черт. Ни разу никого не видал, кто бы ею болел.

Голос был сильный, с едва заметной южной певучестью и легкой хрипотцой, будто говоривший часами кричал.

– Мне вкололи все эти прививки от всех этих болезней, а я все равно здесь помер – здоровый как лошадь.

Дерево закачалось, и какие-то маленькие плоды упали прямо перед Эдди.

– Яблочки-то любишь? – прозвучал вопрос.

Эдди приподнялся с земли и откашлялся.

– Давай слезай, – сказал он.

– Лезь сюда, – отозвались сверху.

И вот уже Эдди на верхушке дерева высотой с многоэтажный дом. Он обхватил ногами толстую ветку, а земля под ним совсем далеко. Сквозь тонкие ветви и плотные листья инжира Эдди удалось различить спрятанного в тени, прислонившегося спиной к стволу дерева человека в солдатской полевой форме. Все лицо его было перемазано чем-то черным, а глаза, как маленькие лампочки, горели красным светом.

У Эдди перехватило дыхание.

– Капитан? – прошептал он. – Неужто это вы?

* * *

Они вместе служили в армии. Капитан был его командиром. Они сражались на Филиппинах. Там же и расстались, и Эдди больше никогда его не видел. Он слышал, что капитан погиб в бою.

В воздух взвился дымок сигаретного дыма.

– Ну что, солдатик, тебе уже объяснили все правила?

Эдди посмотрел вниз. Земля была совсем далеко, но он почему-то был уверен, что не упадет.

– Я умер, – сказал Эдди.

– Это уж точно.

– И вы тоже мертвый.

– И тут ты прав.

– Так вы… мой второй человек?

Капитан поднес сигарету ко рту и улыбнулся так, словно хотел сказать: Ну кто бы мог поверить, что здесь можно курить? И тут же, глубоко затянувшись, выпустил кольцо белого дыма.

– Могу поспорить, что ты не ожидал меня тут увидеть, а?


Эдди многому научился во время войны. Научился ездить «верхом» на танке. Научился бриться налитой в шлем холодной водой. Научился метко стрелять из окопа – так, чтобы не подставляться под рикошет шрапнели.

Научился курить. Научился маршировать. Научился перебираться на другой берег реки по подвесному веревочному мосту, перетаскивая на себе карабин, радио, шинель, противогаз, треногу для стрельбы из автомата, вещевой мешок и патронташи. Научился пить омерзительнейший кофе.

Эдди выучил несколько слов на нескольких иностранных языках. Научился далеко плевать. И еще узнал, что такое нервное веселье новичка-солдата, пережившего первый в жизни бой, когда все вокруг хлопают друг друга по плечу и улыбаются с таким видом, точно война уже закончена – теперь можно идти домой! А потом пережил мучительную подавленность после второго боя, когда вдруг понял: сражения не кончаются после первой битвы и их еще будет бог знает сколько.

Эдди научился свистеть сквозь зубы. Научился спать на каменистой земле. Узнал, что чесотку вызывают крохотные существа, которые вползают тебе под кожу, особенно если носишь грязную одежду неделями. И еще убедился, что оголенные человеческие кости действительно белые.

Он научился молиться в спешке. И знал теперь, в какой карман прятать письма семье и Маргарет, чтобы в случае его гибели их нашли его товарищи солдаты. Узнал, что бывает и такое: сидишь с другом в укрытии, вы шепчетесь о том, как хочется есть, и вдруг слышишь легкий свист, друг падает на землю, и уже совсем не важно, хочется ему есть или нет.

Прошел год, второй, третий, и он узнал, что и самых крепких мускулистых ребят в конце полета на транспортном самолете нередко рвет прямо на армейские ботинки, а в ночь перед боем даже офицеры бормочут во сне.

Он научился брать пленных. Правда, быть пленным он так и не научился. Однажды ночью на Филиппинах его отделение попало в жаркую перестрелку. Они бросились врассыпную искать убежище. Небо озарилось, и тут Эдди услышал: рядом, в траншее, его товарищ плачет как ребенок.

– Ты что, заткнись! – заорал на него Эдди и вдруг увидел, что парень плачет потому, что рядом с ним, приставив к его голове дуло винтовки, стоит вражеский солдат. И тут же Эдди почувствовал на шее холод – у него за спиной стоял еще один.


Капитан погасил окурок сигареты. Он был в их подразделении старше всех, старый вояка, тощий и долговязый, с выступающим подбородком, делавшим его похожим на одного из популярных в то время актеров. Несмотря на вспыльчивость и привычку орать прямо в лицо, так что были видны его пожелтевшие от табака зубы, большинство солдат его любили.

– Капитан… – снова заговорил Эдди, все еще потрясенный.

– Так точно.

– Сэр…

– Ну, это ни к чему. Хоть и премного благодарен.

– Прошло… А вы выглядите…

– Точно так, как когда мы расстались? – Капитан усмехнулся и сплюнул через ветку дерева.

Эдди посмотрел на него с недоумением.

– Ты прав. Плеваться тут совсем ни к чему. Здесь никто не болеет. И дыхание все время ровное. А табачок здесь отменный.

«Табачок? О чем это он говорит?» – подумал Эдди.

– Послушайте, капитан. Тут какая-то ошибка. Я никак понять не могу, с чего это я здесь оказался. Жизнь у меня была пустяковая, так? Техобслуживание, и только. Жил едва ли не всегда в одной и той же квартире. Чинил аттракционы, всякие там чертовы колеса, «американские горки», дурацкие «ракеты». Ничего стоящего. Плыл по течению, только и всего. Так вот, я хочу спросить… – Эдди откашлялся. – Что я тут делаю?

Капитан пронзил его горящим взглядом, и Эдди тут же передумал задавать ему еще один вопрос, тот, на который навела его встреча с Синим Человеком: неужели он убил еще и капитана?

– Слушай, мне все время хотелось узнать, – заговорил капитан, потирая подбородок, – ребята из нашего подразделения, они и после войны держались вместе? Уиллинхем? Мортон? Смитти? Ты с ними потом виделся?

Эдди помнил всех по именам. Только, по правде говоря, после войны они не встречались. Война как магнит притягивает людей, но и как магнит может оттолкнуть их друг от друга. Порой людям хочется забыть то, что они видели на войне, и то, что делали.

– Если по-честному, сэр, мы все вроде как разошлись. – Эдди смущенно пожал плечами: – Что уж тут поделаешь.

Капитан кивнул так, точно другого ответа и не ждал.

– А ты? Вернулся в тот парк развлечений, куда мы все обещали приехать, если выживем? Бесплатное катание для всех пехотинцев? И по две девчонки для каждого парня в «Туннеле любви»? Так ты, кажется, обещал?

Эдди едва улыбнулся. Именно так он и обещал. Это все они обещали. Только после войны никто к нему не приехал.

– Да, я туда вернулся, – ответил Эдди.

– И что же?

– И… так там и застрял. Пытался уйти. Строил планы… Но эта чертова нога… Не знаю. Ничего у меня не получилось.

Эдди пожал плечами. Капитан пристально всмотрелся в его лицо. Глаза его сузились. И, понизив голос, он спросил:

– Ты все еще жонглируешь?


– Давай! Давай топай! Топай!

Вражеские солдаты орали на них и тыкали им в спину штыками. Эдди, Смитти, Мортона, Рабоццо и капитана вели с поднятыми руками вниз по крутому склону холма. Вокруг них то и дело взрывались снаряды. Эдди увидел меж деревьями бегущего человека, который у него на глазах рухнул на землю, сраженный градом пуль.

Они шагали в темноте, и все же Эдди пытался запомнить все, что им попадалось по дороге: лачуги, развилки дорог – это могло пригодиться при подготовке побега. Вдалеке послышался шум самолета, и тошнотворная волна отчаяния захлестнула Эдди. Едва заметная грань между свободой и неволей – пытка для любого солдата. Если б он только мог подпрыгнуть, ухватиться за крыло самолета и улететь прочь от этой страшной ошибки!

Но он и его товарищи были веревками связаны друг с другом. Их запихнули в бамбуковые бараки, стоявшие на подпорках, воткнутых во влажную кашеобразную почву. Их держали в этих бараках дни, недели, месяцы, вынуждая спать на джутовых мешках, набитых соломой. Туалетом служил глиняный горшок. По ночам охранники неприятеля подкрадывались к бараку и подслушивали их разговоры. Но разговаривали они с каждым днем все меньше и меньше.

Они исхудали и ослабли. У всех торчали ребра – даже у Рабоццо, который, до того как пошел в армию, худобой не отличался. Кормили их соленым рисом и раз в день какой-то коричневой похлебкой с плавающей в ней травой. Однажды вечером Эдди выловил из миски дохлую осу. У осы были оторваны крылья. Когда ребята ее увидели, у них еда застряла в горле.


Враги, захватившие их в плен, похоже, не знали, что с ними делать. По вечерам они входили в барак и вертели штыками перед носом американцев, выкрикивая что-то на своем языке и, видно, ожидая ответа. Но так ничего и не добились.

Охранников, по подсчету Эдди, было всего четверо. По предположению капитана, эти четверо отбились от более крупного подразделения и, как нередко случается на войне, сами едва держались. Их обрамленные темными волосами лица были тощими, костлявыми. Один казался совсем мальчишкой – трудно было поверить, что он был солдатом. У другого были такие кривые зубы, каких Эдди ни у кого в жизни не видел. Капитан прозвал их: Псих Первый, Псих Второй, Псих Третий и Псих Четвертый.

– Нам ни к чему знать их имена, – сказал он. – А им ни к чему знать наши.

Люди обычно привыкают к плену – одни лучше, другие хуже. Мортон, тощий болтливый парнишка из Чикаго, всякий раз, заслышав шум на дворе, начинал ерзать на месте, тереть подбородок и бормотать «черт подери, черт подери, черт подери…» до тех пор, пока остальные не требовали, чтобы он заткнулся. Смитти, сын пожарного из Бруклина, по большей части молчал. И лишь время от времени его кадык начинал прыгать вверх и вниз, точно Смитти что-то проглатывал. Позднее Эдди узнал, что он жевал свой собственный язык. Рабоццо, рыжеволосый мальчишка из Портленда, штат Орегон, днем держался молодцом, зато по ночам нередко вскакивал с криком: «Только не меня! Не меня!»

Эдди почти все время злился. Сжатой в кулак рукой он часами бил себя по ладони, точно взбудораженный баскетболист перед игрой, как делал в юности. По ночам ему снилось, что он снова на пирсе, на карусели «Дерби», где пятеро гонятся на лошадях друг за другом по кругу, пока не прозвучит звонок. И Эдди во сне гнался на лошади то за своими друзьями, то за братом, то за Маргарет. Но вот сон прерывался, и рядом с ним на лошадях уже скакали четыре «психа», усмехаясь и тыча ему штыками в бок.

Годы нескончаемого ожидания на пирсе: то конца аттракциона, то отлива океана, то того, чтобы отец наконец заговорил с ним, – научили Эдди искусству терпеливо ждать. Но ему страстно хотелось вырваться на свободу и отомстить. Он сжимал зубы, бил себя кулаком по ладони и вспоминал все драки, в которых когда-либо участвовал, вспоминал, как крышкой мусорного бака отправил двоих ребят в больницу. И представлял, что бы сделал со своими охранниками, не будь у них оружия.

А потом, как-то утром пленников разбудили крики – четверо «психов» тыкали в них штыками и велели подниматься. Их связали и повели к шахте. Было темно, земля была холодной. Им в руки сунули кирки, лопаты и жестяные ведра.

– Да это же чертова угольная шахта, – пробормотал Мортон.


И с того дня Эдди и его товарищей стали заставлять скрести со стен уголь и тем самым помогать врагу. Одни скребли уголь, другие насыпали его в ведра, третьи строили подпорки из сланцев. Рядом с ними работали и другие пленные, иностранцы, не понимавшие по-английски и смотревшие на Эдди пустым, невидящим взглядом. Говорить запрещалось. Каждые несколько часов им давали по чашке воды. К концу дня лица пленных становились черными до неузнаваемости, а в плечах от бесконечных наклонов не унималась дрожь.

В первые три месяца плена Эдди каждый раз перед тем, как лечь спать, клал перед собой каску, а в нее – фотографию Маргарет. Он не очень-то любил молиться, но все-таки молился, сам придумывая слова молитвы и ведя ежедневный счет. «Господи, я отдам тебе шесть дней своей жизни за шесть дней, проведенных с ней… Господи, я отдам тебе девять дней своей жизни за девять дней, проведенных с ней… Господи, я отдам тебе шестнадцать дней своей жизни за шестнадцать дней, проведенных с ней…»

А потом, на четвертый месяц, случилось вот что. У Рабоццо все тело покрылось отвратительной сыпью, и начался страшный понос. Весь день он ничего не ел. А ночью покрылся испариной, и пот пропитал насквозь его грязную одежду, она вся стала мокрой. И еще он замарал постель. У них не было чистой одежды его переодеть, так что ему пришлось спать голым на джутовом мешке, а капитан укрыл его своим мешком как одеялом.

На следующий день в шахте Рабоццо едва держался на ногах. Но четверо «психов» были безжалостны. Стоило ему замешкаться, как они тыкали ему палками в бок, требуя, чтобы он скреб уголь.

– Оставьте его в покое, – проворчал Эдди.

Псих Второй, самый жестокий из всех, с размаху ударил Эдди штыком. Эдди упал как подкошенный, сраженный острой болью меж лопаток. Рабоццо разок-другой провел скребком по углю и рухнул на землю. Псих Второй заорал на него, требуя встать.

– Он болен! – выкрикнул Эдди, пытаясь подняться на ноги.

Псих Второй снова повалил его.

– Заткнись, Эдди, – прошептал Мортон. – Подумай о себе.

Псих Второй наклонился над Рабоццо. Оттянул ему веки. Рабоццо застонал. Псих Второй фальшиво улыбнулся и загукал, будто обращался к младенцу. И вдруг начал смеяться. Он смеялся и поочередно заглядывал в глаза каждому из пленных, словно хотел удостовериться, что все они за ним наблюдают. А потом вынул пистолет, ткнул им Рабоццо в ухо и выстрелил ему в голову.

Эдди почувствовал, как внутри у него все оборвалось. В глазах потемнело, и мозг точно отключился. Эхо выстрела словно повисло в воздухе. Лицо Рабоццо стало медленно погружаться в расплывшуюся лужицу крови. Мортон зажал рукой рот. Капитан уткнулся взглядом в землю. Никто не шелохнулся.

Псих Второй носком сапога присыпал землей тело Рабоццо и, свирепо покосившись на Эдди, сплюнул под ноги. А потом крикнул что-то Психу Третьему и Психу Четвертому, которые, казалось, были потрясены произошедшим не менее чем пленные. Поначалу Псих Третий замотал головой и принялся что-то бормотать, будто читая молитву, – глаза его были чуть прикрыты, а губы злобно шевелились. Но Псих Второй замахнулся на них винтовкой и снова заорал. Тогда Псих Третий и Псих Четвертый медленно подняли тело Рабоццо и за ноги поволокли по земляному полу шахты.

За ними тянулась струйка крови, которая в полутьме шахты напоминала пролитую нефть. Они дотащили тело до стены и бросили рядом с отбойным молотком.

С того дня Эдди перестал молиться. Перестал считать дни. Теперь они с капитаном говорили только об одном: как сбежать из плена, пока их не постигла та же участь, что и Рабоццо. Капитан считал, что положение у врагов было отчаянное, поэтому они и заставляли выскребать уголь даже полуживых пленных. С каждым днем в шахту пригоняли все меньше и меньше людей. По ночам до Эдди доносились звуки бомбежки, и с каждым днем они слышались все отчетливее и отчетливее. Капитан считал, что, если дела пойдут совсем плохо, охранники, чтобы не оставить следов, все разрушат. Он углядел вырытые за их бараками ямы и заготовленные на холме нефтяные цистерны.

– Они роют нам могилы, – как-то шепнул капитан Эдди. – А нефть им нужна, чтобы уничтожить улики.


Три недели спустя, в ночь, когда на небо взошла затуманенная луна, Псих Третий стоял на посту в их бараке. В руках он держал два большущих камня величиной чуть ли не с кирпич, которыми от скуки пытался жонглировать. Он то и дело их ронял, снова поднимал, подбрасывал вверх и опять ронял на пол. Весь перепачканный сажей, Эдди, раздраженный этим бесконечным стуком, повернулся в сторону Психа Третьего. Перед этим он пытался уснуть, но теперь медленно приподнялся на тюфяке. Взгляд его прояснился. Он вдруг воспрянул духом.

– Капитан, – прошептал он, – двигаем, а?

Капитан встрепенулся:

– Ты чего задумал?

– Эти вот камни. – Эдди кивком указал на охранника.

– А что с камнями? – спросил капитан.

– Я умею жонглировать, – прошептал Эдди.

Капитан изумленно покосился на него:

– Что?

Но Эдди уже кричал охраннику:

– Эй! Ты! Не так делаешь! – Руки Эдди проворно завертелись. – Вот так! Так надо! Давай сюда! Я умею жонглировать. Давай сюда! – Эдди протянул к охраннику ладони.

Псих Третий недоверчиво посмотрел на него. Из всех охранников, подумал Эдди, с этим скорее всего получится. Время от времени Псих Третий тайком приносил пленным куски хлеба и просовывал через дыру в стене, что служила в бараке окном.

Эдди снова покрутил руками и улыбнулся. Псих Третий шагнул к Эдди, приостановился, вернулся за винтовкой, а потом откатил камни к Эдди.

– Вот так, – произнес Эдди и с легкостью принялся жонглировать. Когда ему было семь, он выучился этому у одного бродячего циркача-итальянца, который мог жонглировать шестью тарелками одновременно. Эдди часами тренировался на променаде – подбрасывал гальку, резиновые мячи, все, что попадало под руку. Жонглирование не считалось чем-то особенным. Многие ребята с пирса умели это делать.

Но теперь он с яростью подбрасывал камни – быстрее и быстрее. Ему хотелось поразить охранника. И вдруг, остановившись, Эдди обратился к охраннику:

– Дай мне еще один.

Псих Третий хмыкнул.

– Три камня, понял? – Эдди поднял вверх три пальца. – Три.

К этому времени Мортон и Смитти уже сидели на тюфяках. А капитан придвигался все ближе и ближе к Эдди.

– Что будем делать? – пробормотал Смитти.

– Если б достать еще один камень… – ответил Эдди.

Псих Третий открыл бамбуковую дверь и сделал именно то, на что Эдди так надеялся, – позвал остальных охранников. Псих Первый явился с увесистым камнем, а вслед за ним вошел и Псих Второй. Псих Третий протянул камень Эдди и что-то выкрикнул. А затем отступил и с усмешкой взглянул на двух других, жестом предлагая им сесть и полюбоваться зрелищем.

Эдди в ритмичном покачивании жонглировал камнями – каждый величиной с его ладонь. И напевал мелодию из циркового представления: «Ла-ла-ла-ла ла-а-а-а…» Охранники смеялись. Эдди тоже смеялся. И капитан смеялся. Натужным смехом, чтобы выиграть время.

– Подвигайтесь побли-же, – пел Эдди, делая вид, что это слова его песенки. Мортон и Смитти, изображая необычайный интерес, стали осторожно приближаться к Эдди.

Охранники наслаждались неожиданным развлечением. Их позы стали расслабленными. А Эдди то и дело сглатывал, всеми силами стараясь скрыть напряжение. Надо было продержаться еще хотя бы чуть-чуть. Он подбрасывал один из камней высоко в воздух и тут же жонглировал двумя другими, потом ловил третий и повторял все сначала.

– Ах! – невольно воскликнул Псих Третий.

– Что, нравится? – спросил Эдди.

Он теперь жонглировал еще быстрее. Подбрасывал вверх камень и следил, как охранники провожали его взглядом. И пел:

– Ла-ла-ла-ла ла-а-а-а… – А потом: – Когда я досчитаю до трех, ла-ла-ла-ла ла-а-а-а… Капитан, твой парень – тот, что сле-е-ва…

Псих Второй нахмурился – на его лице промелькнула тень подозрения. Но Эдди продолжал улыбаться, точь-в-точь как жонглеры на пирсе, когда чувствовали, что зрители теряют к ним интерес.

– Гляди сюда, гляди сюда, гляди сюда! – напевал Эдди. – Лучше этого шоу на земле, приятель, не сыскать! – Эдди увеличил темп и принялся считать: – Раз… два… – И подбросил камень выше, чем обычно.

Психи не сводили с него глаз.

– Давай! – закричал Эдди.

И, не переставая жонглировать, схватив в руку камень, Эдди, как заправский бейсбольный питчер, каким всегда и был, запустил им со всей силы в лицо Психа Второго – наверняка сломав ему нос. Затем, схватив второй камень, тут же метнул его прямо в подбородок Психа Первого. Тот свалился на спину, подмятый капитаном, который мгновенно завладел его винтовкой. Псих Третий на миг оцепенел, но тут же выхватил пистолет и стал палить в воздух. Мортон и Смитти сбили его с ног. Дверь с шумом распахнулась, и в комнату вбежал Псих Четвертый – Эдди метнул в него последний камень, но Псих Четвертый присел, и камень пролетел в нескольких дюймах от его головы. В тот же миг капитан с силой воткнул ему штык меж ребер. Эдди, почувствовав необычайный прилив сил, кинулся на Психа Второго и принялся лупить его по лицу так, как никогда и никого не лупил на Питкин-авеню. Он подобрал валявшийся рядом камень и принялся охаживать им Психа Второго до тех пор, пока, взглянув на свои руки, не увидел на них какое-то мерзкое бордовое месиво – как он догадался, смесь крови, кожи и угольной пыли. Вдруг прогремел выстрел, Эдди схватился руками за голову и размазал по вискам бордовую массу. Подняв голову, он увидел наклонившегося над ним Смитти – в руках у того был пистолет. Тело Психа Второго обмякло. Из его груди лилась кровь.

– Это тебе за Рабоццо, – прошептал Смитти.

Не прошло и нескольких минут, как со всеми четырьмя охранниками было покончено.


Пленные, худые, босоногие, все в крови, бежали к крутому склону холма. Эдди думал, что в них будут стрелять, что придется сражаться с другими охранниками, но никого поблизости не было. Соседние лачуги оказались пусты. Во всем лагере не было ни души. «Как же это случилось, – подумал Эдди, – что остались только мы и эти четверо?»

– Остальные, наверное, сбежали, как только услышали бомбежку, – прошептал капитан. – Мы тут, видно, последние.

Возле первого холма они наткнулись на цистерны с нефтью. Менее чем в ста ярдах от них находилась угольная шахта, а рядом с ней – склад с боеприпасами. Убедившись, что людей там нет, Мортон ринулся внутрь и вскоре вернулся, обвешанный винтовками, гранатами, прижимая к себе два небольших огнемета.

– Давайте подожжем склад, – предложил Мортон.

Сегодня у Эдди день рождения

На торте выведено кремом: «Удачи! Сражайся отважно!», а сбоку, вдоль покрытого ванильной глазурью края, кто-то дописал голубыми неровными буквами: «Возвращайся поскорее, сынок».

Мать Эдди уже постирала и погладила одежду, которую он завтра наденет. Она повесила ее на вешалку на дверную ручку кладовки, а рядом поставила на пол его единственные приличные туфли.

Эдди на кухне дурачится со своими румынскими кузенами: он стоит, заложив руки за спину, а они пытаются ударить его по животу. Вдруг один из них указывает на французскую карусель за окном. Она ярко освещена огнями ради вечерних посетителей.

– Лошади! – восклицает кузен.

Открывается передняя дверь, и Эдди слышит голос, от которого сердце его начинает бешено колотиться – даже в такую минуту. Он думает о том, что, пройдя войну, с этой слабостью, наверное, распростится.

– Привет, Эдди, – говорит Маргарет.

Она стоит в дверном проеме, такая необыкновенная. Эдди чувствует, что в груди привычно защемило. Маргарет смахивает с волос капли дождя и улыбается. В руках у нее маленький сверток.

– Я принесла тебе кое-что. На твой день рождения и… к твоему отъезду тоже.

Она снова улыбается. Эдди так хочется ее обнять, что кажется, его вот-вот разорвет на части. Ему не важно, что в свертке. Ему хочется одного – запомнить тот миг, когда она протягивает этот сверток ему. Всякий раз, когда Маргарет рядом, ему хочется, чтобы время остановилось.

– Это замечательно, – говорит Эдди.

Маргарет смеется:

– Да ты его даже не открыл.

Эдди делает шаг в ее сторону.

– Послушай, ты…

– Эдди! – орет кто-то из другой комнаты. – Давай сюда скорей – пора задувать свечи.

– Давай! Мы голодные.

– Сол, ты что!

– Но мы и вправду голодные.

Едят торт, пьют пиво, молоко, курят сигары, поднимают тосты за его удачу, мама вдруг начинает плакать и обнимает его брата, который признан негодным к службе из-за плоскостопия.

А позднее, в тот же вечер, Эдди гуляет с Маргарет по променаду. Он там знает по имени каждого кассира и продавца, и все они желают ему удачи. У некоторых женщин постарше на глазах слезы. Эдди догадывается: у них тоже есть сыновья, и сыновья эти уже на фронте.

Они покупают сахарную помадку: фруктовую, с черной патокой и мускатным маслом. Они наперебой суют руки в маленький белый пакет, шутливо сражаясь за каждую конфету. Подходят к «Грошовой галерее». Эдди натягивает гипсовую перчатку. Стрела летит прямо в мишень «Чемпион».

– А ты сильный, – замечает Маргарет.

– Чемпион, – отзывается Эдди и демонстрирует ей свои мускулы.

Под конец вечера они останавливаются на променаде, как пара, которую они когда-то видели в кино, – взявшись за руки и опираясь на парапет. Невдалеке на песке старик старьевщик сложил из веток и рваных полотенец небольшой костер и, примостившись возле него, готовится ко сну.

– Тебе не надо просить меня ждать, – неожиданно говорит Маргарет.

У Эдди перехватывает горло.

– Не надо?

Маргарет мотает головой. Эдди улыбается. Какое счастье, что не нужно задавать этот вопрос, весь вечер торчавший у него костью в горле. У Эдди такое чувство, будто из сердца его вырвалась струна и, обвив плечи Маргарет, притянула ее к нему – словно подарила. И в этот миг он вдруг понимает, что даже не представлял себе, что можно любить так сильно.

На лоб Эдди падает капля дождя. Потом другая. Он поднимает голову и видит сгущающиеся тучи.

– Эй, Чемпион, – говорит Маргарет. Она улыбается, но тут же лицо ее сморщивается, и с ресниц что-то капает: не то капли дождя, не то слезы. – Постарайся, чтоб тебя не убили, ладно? – добавляет она.

Освобожденный солдат часто злобен. Потерянные в неволе дни и ночи, пережитые пытки и унижения – все в нем требует жестокого возмездия, подведения итогов.

Поэтому, когда Мортон, обвешанный украденным оружием, предложил: «Давайте подожжем склад», – все мгновенно, без всяких размышлений, согласились. Взбудораженные вновь обретенной свободой, солдаты, с оружием неприятеля наперевес, кинулись в разные стороны: Смитти к входу в угольную шахту, Мортон и Эдди к цистернам с нефтью. Капитан же отправился на поиски транспорта.

– Даю вам пять минут. И чтоб сразу назад – сюда! – гаркнул он. – Вот-вот начнется бомбежка – нам надо сматываться. Поняли? Пять минут!

И этих пяти минут хватило, чтобы разрушить то, что служило им кровом последние полгода. Смитти швырнул гранаты в ствол шахты и кинулся бежать прочь. Мортон и Эдди подкатили две бочки с нефтью к лачугам, вскрыли их и принялись палить из только что найденных огнеметов, поджигая строения одно за другим.

– Гори! – вопил Мортон.

– Гори! – орал Эдди.

В шахте раздался взрыв. Из ее входа повалил черный дым. Смитти, свершив задуманное, уже бежал к месту встречи. Мортон подтолкнул ногой цистерну с нефтью, и она покатилась в сторону лачуги, над которой тут же взвилось пламя.

Эдди усмехнулся и двинулся по тропинке к последнему в ряду строению. Похожее на сарай, оно было больше остальных. Эдди поднял ствол вверх. С этим покончено, сказал он себе. Покончено. Все последние недели и месяцы в руках этих подонков, этих мерзких охранников со скуластыми рожами и гнилыми зубами, с этими дохлыми осами в похлебке! Кто знает, что теперь с ними будет, но хуже того, что произошло, быть уже не может.

Эдди нажал на спусковой крючок. Лачуга мгновенно вспыхнула. Ее сложенные из сухого бамбука стены в считанные секунды обвились желто-оранжевыми языками пламени. Вдалеке послышался шум мотора – похоже, капитан нашел что-то, в чем можно убраться отсюда. И тут же с неба донесся грохот бомбежки, в точности такой, как они слышали каждую ночь. Грохот звучал ближе обычного, и Эдди подумал, что, кто бы эти люди ни были, они заметят пламя. Спасение придет. Они смогут вернуться домой! Эдди повернулся к горящей лачуге и…

Что это?

Эдди заморгал в изумлении.

Что это?

Что-то стрелой метнулось в проеме открытой двери. Эдди попытался сфокусировать взгляд. Воздух вокруг накалился, и, чтобы получше разглядеть, Эдди приставил свободную руку козырьком ко лбу. Ему показалось, что он видел маленькую фигурку в горящем строении.

– Эй! – закричал Эдди и двинулся вперед, опустив винтовку. – ЭЙ!

Крыша лачуги начала прогибаться, выбрасывая в воздух искры и языки пламени. Эдди отскочил назад. Глаза его слезились. Может, это была всего лишь тень?

– ЭДДИ! ДАВАЙ!

Мортон бежал к нему по тропинке, размахивая руками и жестами призывая его к себе. У Эдди защипало глаза. Он задыхался. Он указал Мортону на лачугу и закричал:

– Мне кажется, там кто-то есть!

Мортон приложил руку к уху:

– Что?

– Кто-то… там… внутри!

Мортон замотал головой. Он ничего не слышал. Эдди обернулся. На этот раз он был почти уверен, что заметил маленькую детскую фигурку, ползущую в лачуге. Уже более двух лет Эдди не видел никого, кроме взрослых мужчин, и вид этой детской фигурки вдруг вызвал в его памяти образы и младших двоюродных братьев, и миниатюрной железной дороги на пирсе, где он когда-то работал, и «американских горок», и детишек на пляже, и Маргарет, и ее, хранимую им, фотографию – всего того, о чем он запрещал себе думать последние месяцы.

– ЭЙ! ВЫХОДИ! – заорал Эдди, бросил на землю огнемет и придвинулся ближе к сараю. – Я не буду стреля…

Кто-то опустил ему руку на плечо и дернул назад. Эдди сжал кулаки и развернулся. Позади него стоял Мортон и орал:

– ЭДДИ! Пора ИДТИ!

Эдди замотал головой:

– Нет… нет… погоди… погоди… погоди… Мне кажется, там кто-то есть…

– Нет там никого! БЕЖИМ!

Эдди охватило отчаяние. Он повернулся лицом к строению. Мортон снова схватил его за плечи. На этот раз Эдди развернулся и со всего маху ударил его в грудь. Мортон упал на колени. Голова у Эдди тряслась. Лицо его перекосилось от гнева. Он снова повернулся к пламени, едва ли в состоянии открыть глаза. Там. Что это? Движется за стеной? Там?

Он сделал шаг вперед: невинное существо сейчас сгорит прямо у него на глазах. Вдруг остатки крыши с грохотом обвалились, и искры электрической пылью обдали его с ног до головы.

И тут вся мерзость войны вдруг выплеснулась из него, точно желчь. Ему стала невыносима неволя, невыносимы убийцы, невыносимы кровь и месиво, запекшееся у него на виске, невыносимы бомбежка и поджоги и бесполезность всего этого, вместе взятого. И ему захотелось спасти хоть что-нибудь: частичку Рабоццо, частичку себя, хотя бы что-нибудь. И он ринулся в пылающие развалины в безумной уверенности, что каждая мелькнувшая там тень – это живое существо. Над головой рев самолетов перекрывался грохотом выстрелов.

Эдди двигался словно в трансе. Он прошелся по горящей нефтяной луже, и его одежда на спине вспыхнула. Желтое пламя метнулось вверх по ноге. Эдди вскинул руки к небу и заорал:

– Я ПОМОГУ ТЕБЕ! ВЫХОДИ! Я НЕ БУДУ СТРЕЛЯ…

Невыносимо жгучая боль пронзила ногу, и Эдди, длинно грязно выругавшись, рухнул на землю. Из раны под коленом сочилась кровь. В небе, освещенном синеватыми вспышками, ревели самолеты.

Он лежал на земле, обжигаемый огнем и истекающий кровью, закрыв глаза от нестерпимого жара, впервые в жизни готовый умереть. Кто-то потащил его назад, покатав по грязи, чтобы затушить пламя, и он, ослабевший и потрясенный случившимся, уже не сопротивляясь, был точно мешок с бобами. А потом он лежал в машине, вокруг него сидели его товарищи и повторяли: «Держись. Держись». Спина его обгорела, колено онемело, кружилась голова, и он чувствовал себя усталым, невыносимо усталым.


Капитан размеренно кивал, припоминая те последние минуты.

– Помнишь, как ты оттуда выбрался? – спросил он.

– Пожалуй, нет, – отозвался Эдди.

– На это ушло два дня. Ты то терял сознание, то приходил в себя. Потерял много крови.

– И все-таки мы оттуда выбрались.

– Да-а-а… – протянул капитан и тяжело вздохнул. – Но пуля эта тебя достала, будь здоров.

И действительно, пулю так и не удалось вынуть. Она пробила нервы и застряла в кости, расколов ее сверху вниз. Эдди дважды оперировали, но так и не вылечили. Доктора сказали, что он будет хромать и что с годами, когда поврежденная кость ослабнет, хромота станет еще сильнее. Врачи объявили ему: они сделали все, что могли. А кто знает, так это было или нет? Эдди понимал одно: с тех пор как он очнулся в медсанчасти, жизнь его круто переменилась. О том, чтобы бегать, теперь не могло быть и речи. О том, чтобы танцевать, тоже. Но хуже всего было то, что его отношение к жизни стало совсем иным. Он как бы отстранился от жизни. Все вокруг казалось или глупым, или бессмысленным. Война не только повредила ему ногу, она вползла в его душу. На войне он многое познал. И вернулся совсем другим.


– Ты знаешь, – снова заговорил капитан, – что я в своей семье был военным в третьем поколении?

Эдди молча пожал плечами.

– Так вот. Я умел стрелять из пистолета, когда мне было только шесть. Каждое утро отец проверял застеленную мной постель: подбрасывал двадцатицентовую монету и смотрел, как она отскакивает от простыни. За обеденным столом я обязан был говорить «да, сэр», «нет, сэр».

До того как поступил на службу, я только и знал, что подчиняться приказам. А там, на службе, не успел оглянуться, как сам уже отдавал их.

В мирное время было совсем по-иному. У меня было немало этих рекрутов-умников. Но потом началась война, и пришли совсем другие, молодые, вроде тебя, которые уважали меня и готовы были выполнить любое мое приказание. В глазах у них был страх. А ко мне они относились так, точно я знал о войне какую-то тайну. Им казалось, я могу уберечь их от смерти. И тебе ведь тоже так казалось, правда?

Эдди признался, что так и было.

Капитан почесал затылок.

– А я, конечно же, не мог. Я ведь тоже выполнял свои приказы. Но раз уж я не мог сохранить вам жизнь, то желал хотя бы сделать так, чтоб мы были вместе. На войне нужно отыскать пусть маленькую, но идею, в которую можно было бы верить. И стоит только тебе ее найти, как ты хватаешься за нее, как солдат за свой крестик во время молитвы в укрытии. Для меня этой идеей было то, что я твердил вам каждый день: никого не оставлять в беде.

Эдди кивнул.

– Это было для нас очень важно, – сказал он.

Капитан посмотрел ему прямо в глаза.

– Надеюсь, что так оно и было, – отозвался он.

Он полез в нагрудный карман, достал еще одну сигарету и закурил.

– Что значит «надеетесь»? – спросил Эдди.

Капитан выпустил дым и указал сигаретой на ногу Эдди.

– Потому что, – произнес он, – это я тебя подстрелил.


Эдди посмотрел на ногу, которую он свесил с ветки. Снова появился шрам от операции. И вернулась прежняя боль. Эдди почувствовал, как в нем заклокотало что-то, чего он ни разу не чувствовал с того времени, как умер, а еще вернее – не испытывал уже многие годы, – дикая, бурная волна гнева и сильнейшее желание драться. Глаза его сузились, и он в упор посмотрел на капитана, а тот, не моргнув, встретил его взгляд так, точно именно этого и ждал. Он выпустил из рук сигарету и прошептал:

– Давай.

Эдди с воплем ринулся на капитана, и оба они, в схватке натыкаясь на ветви и лианы, полетели вниз с дерева.


– Почему? Гад ты! Гад ты! Кто угодно, но не ты! ПОЧЕМУ?

Они, сцепившись, боролись в грязи на земле. Эдди уселся капитану на грудь и бил его по лицу. Но крови не было. Эдди схватил его за ворот и с силой ударил головой о землю. Капитан и глазом не моргнул. После каждого удара он лишь поворачивался из стороны в сторону, давая Эдди возможность выплеснуть гнев. И наконец, схватив одной рукой, повалил его.

– А потому, – сказал он спокойно, прижимая грудь Эдди локтем, – что иначе бы ты в этом огне пропал. Погиб. А твое время тогда еще не пришло.

Эдди задохнулся:

– Мое… время?

Капитан снова заговорил:

– Ты тогда просто помешался на том, чтобы влезть в этот сарай. Ты чуть не угробил Мортона, когда он пытался тебя остановить. У нас были считанные минуты, чтобы убраться оттуда. А с тобой – черт подери твою силу – просто нельзя было справиться.

И тут на Эдди накатил новый прилив гнева: он схватил капитана за ворот и притянул к себе так близко, что видны стали его желтые от табака зубы.

– Моя… нога-а-а-а-а! – прорвало Эдди. – Моя жизнь!

– Я лишил тебя ноги, – спокойно отозвался капитан, – чтобы сохранить тебе жизнь.

Эдди отпустил капитана и повалился на землю изможденный. Руки его ныли. Голова кружилась. Столько лет подряд он не мог избавиться от воспоминаний о той страшной минуте, о той непоправимой ошибке, перевернувшей всю его жизнь.

– Никого в этом сарае не было. И что это мне взбрело в голову? Если б только я не полез туда… – Голос Эдди затих до шепота. – Лучше б я тогда умер.

– «Никого не оставлять в беде» – помнишь? – спросил капитан. – То, что случилось с тобой, я видел не раз и до этого. Солдат доходит до точки и дальше уже воевать не способен. Иногда это бывает посреди ночи. Он выкатывается из палатки и босой, полуодетый бредет с таким видом, точно направляется домой и точно дом его где-то за углом.

А иной раз это происходит в разгар боя. Он бросает оружие и стоит с бессмысленным видом. Для него все кончено. Сражаться он больше не может. Таких обычно сразу подстреливают.

Ты же увидел пожар и съехал с катушек прямо перед тем, как нам надо было убираться. Не мог я допустить, чтоб ты сгорел заживо. Я рассудил: нога заживет. Мы тебя вытащили оттуда, и ребята доставили тебя в медпункт.

Эдди, лежа на земле с облепленным листьями и перемазанным грязью лицом, тяжело дышал – в груди у него словно стучали молотком. До него не сразу дошли слова капитана.

– Ребята? – повторил он. – Что это значит – «ребята доставили»?

Капитан поднялся с земли. Отряхнул с брюк ветку.

– Ты меня потом хоть раз видел? – спросил он.

Нет, Эдди больше капитана не видел. Его самого на самолете доставили в военный госпиталь, а затем по инвалидности списали и отправили домой в Америку.

Несколько месяцев спустя до него дошли слухи, что капитан погиб, и он решил, что это произошло в бою, когда тот служил уже в другом подразделении. А потом Эдди получил письмо с вложенной в конверт медалью, но отложил его в сторону, даже не распечатав. Месяцы после его возвращения с войны были тяжелыми, полными мрачных мыслей. О войне он старался не думать, не было никакого желания вспоминать ее. А вскоре поменялся и его адрес.

– Помнишь, я говорил тебе? – начал капитан. – Столбняк, желтая лихорадка… Все эти прививки – пустая трата времени.

Взгляд капитана устремился куда-то вдаль, и Эдди обернулся посмотреть, что тот увидел у него за спиной.

* * *

Окружавшие их голые холмы вдруг исчезли; все вокруг теперь в точности напоминало ночь их побега: блеклая луна, ревущие самолеты, горящие лачуги. Капитан вел военную машину, в которой сидели Смитти, Мортон и Эдди. Эдди лежал на заднем сиденье, раненный, весь в ожогах, в полубессознательном состоянии, а Мортон затягивал ему над коленом жгут. Бомбежка неумолимо приближалась; небо то и дело вспыхивало, точно попеременно включалось и выключалось солнце. Машина достигла вершины холма, свернула в сторону и остановилась. Она уперлась в ворота – самоделку из дерева и колючей проволоки, – объехать которые было невозможно из-за крутизны склона. Капитан, схватив винтовку, выпрыгнул из машины. Сбил замок и распахнул ворота. Жестом велел Мортону сесть за руль и знаками показал, что пойдет разведать видневшуюся впереди тропинку, которая вилась в чаще леса в пятидесяти ярдах от поворота дороги. Он бежал во всю мочь, насколько позволяли ему босые ноги.

На тропинке никого не было. Капитан помахал им рукой. В небе зашумел самолет, и капитан поднял голову посмотреть, свой он или вражеский. И именно в ту минуту, когда он вглядывался в небо, возле его правой ноги что-то щелкнуло.

В то же мгновение, точно извергнутая из сердцевины земли, взорвалась мина. Капитана подбросило в воздух футов на двадцать и разорвало на части: горящий комок костей и хрящей и сотни кусков обугленной плоти взлетели над топкой землей и опустились на ветви баньянов.

Второй урок

– Боже мой, – простонал Эдди, от ужаса зажмурившись и запрокинув назад голову. – Господи! Господи! Сэр, я понятия не имел об этом. Ну и кошмар. Ужас!

Капитан кивнул и отвернулся. Холмы снова стали голыми, на них снова появились брошенная повозка, кости животных, обугленные развалины деревушки. Эдди вдруг понял: это место, где был погребен капитан. Похорон не было. И гроба тоже. Лишь останки его тела и топкая земля.

– И вы ждали меня здесь все это время? – шепотом спросил Эдди.

– Время – это совсем не то, что ты думаешь. – Капитан присел рядом с Эдди. – И смерть тоже. Смерть – еще не конец. Мы думаем, что это конец. То, что происходит на земле, – только начало.

Эдди не знал, что и сказать.

– Я считаю, это вроде как в Библии, у Адама и Евы, – начал капитан. – Помнишь первую ночь Адама на земле? Он, засыпая, думает, что все кончено, помнишь? Он еще не знает, что такое сон. Его глаза закрываются, и он решает, что уходит из этого мира. Хотя на самом деле это не так. На следующее утро он просыпается, и перед ним открывается совершенно новый мир. Но и это еще не все. У него теперь есть прошлое. – Капитан усмехнулся. – Так вот, солдатик, мне кажется, это именно то, что с нами происходит здесь. На небесах. Нам дается возможность понять свое прошлое.

Капитан достал пачку сигарет и щелкнул по ней пальцем.

– Ну, понимаешь, о чем толкую? Я ведь объяснять не мастак.

Эдди внимательно всмотрелся в лицо капитана. Он-то всегда считал, что тот намного его старше. Но теперь, когда лицо капитана почти очистилось от сажи, Эдди вдруг увидел, что у него морщины едва заметны, а седины нет и в помине. Да ему, наверное, чуть больше тридцати.

– Вы ведь здесь с тех пор, как умерли, – начал Эдди. – Но это же в два раза дольше, чем вы жили!

Капитан кивнул:

– Я ждал тебя.

Эдди опустил голову.

– Синий Человек мне так и сказал.

– Да, и он тоже ждал тебя. Он был частицей твоей жизни, частицей того, для чего ты жил, и того, как ты жил. Тебе необходимо было узнать историю его жизни. Но теперь, после того как он тебе ее рассказал, он уже в ином месте. А вскоре и я отправлюсь туда же. Так что сейчас слушай внимательно. Я расскажу о том, что тебе важно узнать именно от меня.

Эдди почувствовал, как спина его вдруг выпрямилась.


– Жертва, – снова заговорил капитан. – Ты принес жертву. И я тоже. Мы все чем-то жертвуем. Но у тебя твоя жертва вызвала злобу. Ты никак не мог смириться с потерей. Ты так и не понял: ни одна жизнь не обходится без жертв. Без них невозможно прожить. И о них не надо сожалеть. К ним нужно стремиться. Маленькие жертвы. Большие жертвы. Мать работает, чтобы ее сын мог учиться. Взрослая дочь возвращается в родительский дом, чтобы ухаживать за больным отцом. Человек идет на войну…

Капитан вдруг смолк и поднял взгляд к серому облачному небу.

– Знаешь, Рабоццо ведь погиб не впустую. Он отдал свою жизнь за нашу страну, и его семья понимала это. А его младший брат тоже стал отличным солдатом и прекрасным человеком. И вдохновил его на это наш Рабоццо. И я погиб не впустую. В ту ночь мы все могли подорваться на той мине. И тогда погибли бы все четверо.

Эдди замотал головой.

– Но вы… – голос Эдди стал совсем тихим, – вы-то свою жизнь потеряли.

Капитан прищелкнул языком:

– В этом-то вся и штука. Когда жертвуешь чем-то важным, ты это не теряешь. Ты просто передаешь это другому человеку.

Капитан подошел к символической могиле – все еще торчавшей из земли винтовке с каской на штыке и собачьими бирками. Сунул каску и ярлыки под мышку и, вытащив винтовку из топкой земли, метнул ее точно дротик. Винтовка взметнулась в небо и, так и не приземлившись, скрылась из глаз. Капитан повернулся к Эдди.

– Да, я подстрелил тебя, – сказал он. – И ты кое-что потерял, но кое-что и приобрел. Ты просто еще этого не знаешь. И я тоже кое-что приобрел.

– Что же это?

– Я сдержал свое обещание. Не оставил тебя в беде. – Капитан протянул вперед руку: – Простишь мне свою раненую ногу?

Эдди на минуту задумался. Ему вспомнились обида и злость, от которых он никак не мог избавиться после ранения, и все то, что он из-за него в жизни потерял. Но тут он подумал о том, что потерял капитан, и ему стало стыдно. Он протянул капитану руку. Капитан крепко пожал ее.

– Это то, чего я все время ждал.

И тут с баньяна упали толстые ветви лиан и с шипением растворились в земле, в мгновение ока на дереве появились новые, молодые побеги с гладкими кожистыми листьями и плодами. Капитан небрежно взглянул вверх, точно другого и не ждал, а потом ладонью стер с лица остатки сажи.

– Капитан… – начал Эдди.

– Да?

– Почему именно здесь? Ведь можно было ждать в любом другом месте. Так мне сказал Синий Человек. Почему именно здесь?

Капитан улыбнулся:

– Потому что я погиб, сражаясь. Меня убили на этих холмах. У меня в жизни не было почти ничего, кроме войны – военные разговоры, военные планы, военная семья. А мне так хотелось увидеть мир без войны. Мир до того, как мы стали убивать друг друга.

Эдди осмотрелся вокруг:

– Но ведь это и есть война.

– Для тебя – да. Но у нас с тобой разное видение, – сказал капитан. – Я вижу совсем не то, что видишь ты.

Он поднял руку, и тлеющий ландшафт вдруг изменился. Булыжники исчезли, деревья стали выше, их ветви гуще, топкая земля покрылась сочной зеленой травой. Блеклые облака раздвинулись, как шторы, и за ними показалось сапфировой синевы небо. Легкая белая дымка окутала верхушки деревьев, а над горизонтом повисло персиковое небо, отражаясь в переливчатом океане, окружающем теперь остров. Чистая, нетронутая, девственная красота.

Эдди посмотрел на своего бывшего командира – лицо его стало совсем чистым, а военная форма вдруг разгладилась.

– Это и есть то, что я вижу, – сказал капитан, обводя рукой новый пейзаж.

Он постоял немного, вбирая в себя увиденное.

– Между прочим, я ведь больше не курю. Это тебе тоже привиделось. – Капитан засмеялся. – И зачем же мне курить на небесах?

Капитан медленно побрел прочь.

– Погодите! – закричал Эдди. – Мне нужно вас о чем-то спросить. Моя смерть… на пирсе… Я спас ту девочку? Я держал ее руки в своих, но я не помню…

Капитан обернулся, и у Эдди слова застряли в горле. Он вдруг вспомнил, какой страшной смертью погиб капитан, и ему стало стыдно: как это он решился задать такой вопрос?

– Просто хотелось узнать… – пробормотал он.

Капитан почесал затылок и с сочувствием посмотрел на Эдди:

– Не могу сказать тебе, солдатик.

Эдди сразу как-то сник.

– Но кто-то тебе об этом расскажет. – Он подбросил в руке каску. – Это твоя?

Эдди наклонился и увидел, что в каске лежит потрепанная женская фотография. И сердце его, как в былые времена, сжалось от боли. Он поднял голову. Капитана уже не было.

Понедельник, 7.30

Наутро после несчастного случая Домингес пришел в мастерскую рано, даже не купив привычного завтрака – бублика и фруктовой воды. Парк был закрыт, но он решил, что пойдет на работу, несмотря ни на что. Он открыл кран с водой и подставил руки под струю, подумывая о том, чтобы промыть кое-какие детали. Но передумал и выключил кран. В мастерской стало еще тише, чем было минуту назад.

– Ну, как дела?

В дверях стоял Вилли. На нем были зеленая майка и мешковатые джинсы. В руке он держал газету. На первой ее странице заголовок гласил: «Трагедия в парке развлечений».

– Никак не мог заснуть, – сказал Домингес.

– Да-а… – Вилли опустился на металлический табурет. – Я тоже. – Тупо уставившись в газету, он повернулся на табурете. – Когда, ты думаешь, нас снова откроют?

Домингес пожал плечами:

– Спроси полицию.

Они сидели в молчании и, точно сговорившись, попеременно меняли позы. Домингес вздохнул. Вилли полез в карман рубашки в поисках жевательной резинки. Был понедельник. Утро. Они ждали, когда придет старик и начнется их рабочий день.

Третий человек, которого Эдди встретил на небесах

Нежданный порыв ветра подхватил Эдди и завертел его, как карманные часы на цепочке. Дымный вихрь поглотил его и увлек в стремительный поток красок. Небо становилось все ближе и ближе, пока Эдди не почувствовал, что воздух, точно покрывалом, коснулся его кожи, и тут же небо отпрянуло и вспыхнуло зеленью нефрита. Появились звезды, миллионы звезд, солью разбрызганных по небесному своду.

Эдди моргнул и увидел, что он теперь в горах, совершенно необыкновенных горах, гряда которых, с нахлобученными шапками снега на остроконечных вершинах и ярко-фиолетовыми склонами, казалась бесконечной. В ложбине, меж двух гребней, виднелось огромное черное озеро. В воде его ослепительно отражалась луна.

А чуть поодаль Эдди заметил мерцающий многоцветный огонек, то и дело менявший окраску. Эдди направился в его сторону и вдруг увидел, что он идет по щиколотку в снегу. Он приподнял ногу и со всей силой тряхнул ею. С нее посыпались золотистые сверкающие снежинки. Эдди дотронулся до них: снежинки не были ни холодными, ни мокрыми.

Где же я теперь? – подумал Эдди. Он снова принялся изучать свое тело: ощупал плечи, грудь, живот. Мышцы рук все еще были тугие, но тело стало мягким и дряблым. Эдди, немного поколебавшись, нажал на колено и тут же поморщился от пронзившей его боли. Он надеялся, что после встречи с капитаном рана исчезнет. Однако теперь он стал таким, каким был на земле: грузным, со шрамом и всеми прочими недостатками. И почему это на небесах приходится заново переживать увядание?

Эдди пошел по узкому хребту вслед за мерцающими огнями. Окружавший его пейзаж, пустынный и безмолвный, от которого дух захватывало, был теперь таким, каким он и представлял себе небеса. И ему на мгновение подумалось, что капитан был не прав: путь его завершен, и он уже никого здесь не встретит. Эдди по снегу обогнул выступ скалы и вышел к большой проталине, той самой, откуда мерцали огни. Эдди снова заморгал – на этот раз от изумления.

Перед ним, посреди снежного поля, одиноко стояло строение, напоминавшее товарный вагон, обшитый листами нержавеющей стали, с красной цилиндрической крышей и мигающей вывеской «ЕДА».

Закусочная.

Эдди провел в подобных заведениях немало часов. Все они были похожи – кабинки с высокими перегородками, блестящие стойки, маленькие окошки вдоль фасада, сквозь которые посетители казались тем, кто проходил мимо по улице, пассажирами в железнодорожном вагоне. Сквозь эти окошки Эдди теперь уже мог разглядеть говоривших и жестикулировавших посетителей закусочной. Он поднялся по заснеженным ступеням к двустворчатым дверям и заглянул в закусочную.

Справа он увидел пожилую пару – старики ели пирог, не обращая на него никакого внимания. Одни посетители сидели на вертящихся табуретах возле мраморной стойки, другие – в кабинках, а рядом на крючках висели их пальто. Казалось, все эти люди были из разных времен: на одной женщине было платье со стоячим воротником, какие носили в тридцатые годы, а у молодого мужчины с длинными волосами на руке была татуировка символа мира, модная в шестидесятые. Похоже, многие посетители были инвалидами: Эдди увидел безрукого негра в рабочей одежде, девочку с глубокой раной на лице. Никто не обратил внимания на Эдди, даже когда он постучал по оконному стеклу. Он увидел поваров в белых бумажных колпаках, выставленные на стойке для раздачи тарелки с дымящейся едой самых сочных тонов: ярко-красные соусы, масляножелтые подливки. И тут взгляд его устремился к самой дальней кабинке в правом углу. Эдди застыл как вкопанный.

Он не мог поверить своим глазам.


– Нет! – услышал Эдди свой собственный шепот. Он отвернулся и глубоко вздохнул. Сердце его колотилось. Он повернулся вокруг своей оси, снова посмотрел в правый угол и сразу принялся молотить кулаками по оконной раме.

– Нет! – орал Эдди. – Нет! Нет!

Он колотил по раме, пока из нее не вылетело стекло.

– Нет! – продолжал он кричать до тех пор, пока в горле его не выкристаллизовалось то самое, нужное ему слово, слово, которое он не произносил уже десятки лет. И тогда он выкрикнул его. Выкрикнул так громко, что у него загудело в голове. Но сгорбленный человек в кабинке по-прежнему сидел наклонясь, безразличный ко всему; одна рука его покоилась на столе, в другой он держал сигару. Он так и не поднял головы, как Эдди не надрывался и не кричал ему снова и снова:

– Отец! Отец! Отец!

Сегодня у Эдди день рождения

В тускло освещенном стерильном коридоре Ветеранского госпиталя мать Эдди открывает белую картонную коробку и заново расставляет свечи на торте, разделяя их поровну: двенадцать с одной стороны и двенадцать с другой. Остальные же – отец Эдди, Джо, Маргарет, Микки Шей – стоят вокруг нее и следят за тем, как она это делает.

– У кого-нибудь есть спички? – шепотом спрашивает мать.

Они хлопают себя по карманам. Микки выуживает из кармана куртки коробку спичек, а вместе с ней на пол выскальзывают две оставшиеся сигареты. Мать зажигает свечи. В конце коридора с грохотом останавливается лифт. Из него выезжает каталка.

– Ну что ж, пошли, – говорит мать.

Они все вместе движутся по коридору, и язычки пламени дрожат и извиваются при каждом их движении. Вся компания входит в палату Эдди, тихонько напевая:

– С днем рожденья тебя, с днем рожденья…

Солдат на соседней койке просыпается с криком: «КАКОГО ЧЕРТА!» – но, сообразив, где находится, тут же в смущении снова падает на кровать. Прерванную песню теперь не возобновить, и только мать Эдди, в полном одиночестве, дрожащим голосом продолжает:

– С днем рождения, милый Эдди… – И скороговоркой добавляет: – Сднемрождениятебя.

Эдди приподнимается и облокачивается на подушку. Ожоги его забинтованы. Нога в гипсе. Рядом с койкой пара костылей. Он смотрит на их лица, и его душит желание сбежать.

Джо откашливается.

– Ну, это… ты выглядишь совсем неплохо, – говорит он.

Остальные поспешно соглашаются. Совсем неплохо. Да. Просто хорошо.

– Мама тебе принесла торт, – шепчет Маргарет.

Мать Эдди делает шаг вперед, точно теперь подошла ее очередь. Протягивает ему картонную коробку.

– Спасибо, мам, – бормочет Эдди.

Мать оглядывается вокруг:

– А куда же мы ее поставим?

Микки берет стул. Джо освобождает место на маленьком столике. Маргарет отодвигает в сторону костыли. И только отец не участвует во всей этой суете. Он стоит возле стены с перекинутой через руку курткой, не сводя глаз с ноги Эдди, загипсованной от бедра до лодыжки.

Эдди ловит его взгляд. Отец опускает глаза и проводит ладонью по подоконнику. Эдди чувствует, как напряжена каждая его мышца: усилием воли он пытается загнать назад выступающие на глазах слезы.

Все родители, так или иначе, ранят своих детей. Это неизбежно. И на ребенке, будто на чисто вымытом стакане, остаются следы того, кто к нему прикоснулся. Иногда это грязные пятна, иногда трещины, а некоторые превращают детство своих детей в мелкие осколки, из которых уже ничего не склеишь.

Рана, нанесенная отцом Эдди, заключалась в том, что с самого первого дня отец относился к нему с полным пренебрежением. Когда Эдди был младенцем, отец почти никогда не брал его на руки, а когда он стал постарше, отец чаще всего хватал его за руку, но не с любовью, а с раздражением. Мать относилась к нему с нежностью, а отца не заботило ничего, кроме дисциплины.

По субботам отец брал его на пирс. Эдди шел туда, рисуя в своем воображении карусели, сахарную вату, но не проходило и часа, как отец отыскивал знакомого и просил его: «Присмотри за мальчуганом, а?» И Эдди оставался на попечении акробата или дрессировщика, а отец возвращался только к вечеру, нередко пьяный.

Тем не менее все свое детство Эдди часами – сидя на ограде или примостившись на корточках на ящике с инструментами – ждал, когда отец обратит на него внимание. Он то и дело говорил отцу:

– Я могу помочь, я могу помочь.

Но единственное, что отец доверял ему, – это по утрам, перед открытием парка, ползать под колесом обозрения и собирать мелочь, выпавшую накануне вечером из карманов посетителей.

По крайней мере четыре вечера в неделю отец играл в карты. На столе лежали деньги и сигареты, стояли бутылки. За столом следовало соблюдать правила. Для Эдди правило было одно – не мешать. Как-то раз он встал рядом с отцом, чтобы посмотреть, какие у того были карты, но отец тут же положил на стол сигару и, заорав на него во все горло, наотмашь ударил по лицу.

– Хватит дышать на меня! – гаркнул он.

Эдди расплакался, а мать притянула его к себе и гневно взглянула на мужа. С тех пор Эдди больше не подходил к отцу так близко.

Но были и другие ночи: в карты не везло, бутылки были все опорожнены, мать уже спала, и тогда отец выплескивал свой гнев в детской комнате Эдди и Джо. Он хватал их убогие игрушки и швырял ими об стену. А потом приказывал сыновьям лечь на матрас лицом вниз, снимал ремень и с криком, что они транжирят его деньги на всякую дрянь, стегал их по задницам. Эдди молил Бога, чтобы мать проснулась, но если она и просыпалась, отец угрожающе требовал «не вмешиваться в его дела». Эдди смотрел на мать, стоявшую в коридоре, беспомощно сжимавшую в кулаке полу халата, и ему становилось еще хуже.

Руки, оставившие отпечатки на детстве Эдди, были покрасневшими от злости – жесткими и бесчувственными. Маленького Эдди били, колотили, стегали ремнем. Еще одна рана в дополнение к пренебрежению. Рана, нанесенная жестокостью. Уже по звуку шагов в коридоре Эдди научился распознавать, как сильно ему на этот раз достанется.

При всем при этом и несмотря на все это, Эдди в глубине души обожал отца, потому что сыновья любят даже самых отвратительных отцов. Так рождается их преданность. Не успев еще посвятить себя Богу или женщине, мальчик уже предан отцу, даже если эта преданность совершенно нелепа, даже если ей нет никакого объяснения.


Но порой, словно для того чтобы совсем не погасить тлеющие угли, сквозь личину безразличия прорывался едва заметный намек на отцовскую гордость. На бейсбольном поле, при школьном дворе на Четырнадцатой авеню, отец стоял за оградой и наблюдал за игрой Эдди. Стоило Эдди забросить мяч в дальнюю часть поля, как отец одобрительно кивал, и Эдди, увидев это, несся со всех ног через базы. Когда же сын приходил домой после уличных драк, отец, заметив, что у него разбита губа и на тыльной стороне ладони содрана кожа, всегда спрашивал:

– Ну, что ты сделал с тем парнем?

Эдди отвечал, что тому парню здорово досталось, и отец хвалил его. Если же Эдди нападал на мальчишек, которые приставали к его брату – мать называла их хулиганами, – Джо от стыда прятался у себя в комнате, а отец подзывал к себе Эдди и говорил:

– Не обращай на него внимания. Ты парень сильный. Будь своему брату защитником. Никому не давай его тронуть.

Когда Эдди перешел в шестой класс, он стал, подражая отцу, подниматься летом до восхода солнца и работать в парке до темноты. Поначалу он работал на самых простых аттракционах: с помощью тормозных рычагов мягко останавливал вагончики. А отец то и дело проверял его на ремонтных неполадках. Сунет ему сломанный руль и говорит: «Почини». Ткнет пальцем в спутанную цепь и велит: «Почини». Или принесет ржавый буфер и требует: «Почини». И всякий раз, выполнив задание, Эдди возвращал отцу приведенную в порядок вещь со словом «починено».

По вечерам они собирались за обеденным столом: пухлая, потная от жара плиты мать, ни на минуту не умолкавший, с головы до ног пропахший морем Джо, ставший хорошим пловцом и каждое лето теперь работавший в бассейне «Пирса Руби». Джо рассказывал обо всех, кого он там видел: рассуждал об их купальных костюмах, об их деньгах. Но отца это все не трогало. Однажды Эдди нечаянно услышал, как отец сказал матери о Джо:

– Этот, кроме воды, ни на что другое не пригоден.

И все же Эдди завидовал тому, как Джо выглядел: каждый вечер брат приходил домой загорелый и чистый. У Эдди же, как и у отца, под ногтями чернела грязь, и он, сидя за обеденным столом, пытался ее вычистить ногтем большого пальца. Как-то раз отец это заметил и усмехнулся.

– Зато видно, что ты весь день вкалывал, – сказал он и, прежде чем взять в руки кружку с пивом, выставил напоказ свои грязные ногти.

К тому времени рослый и крепкий подросток Эдди лишь кивнул ему в ответ. Сам того не ведая, он завел с отцом ритуал семафора, исключавший слова и физические проявления любви. Показывать чувства запрещалось. Считалось, что и так все понятно. Любовь не признавалась. И ущерб был непоправим.


А однажды вечером отец вообще перестал с ним разговаривать. Это случилось после войны, когда Эдди уже выписали из госпиталя, с ноги сняли гипс и он вернулся в родительскую квартиру на Бичвуд-авеню. Отец в тот вечер выпивал в соседней пивной и, придя домой, увидел, что Эдди спит на диване. Эдди вернулся с войны другим человеком. Он теперь все время сидел дома. И редко говорил, даже с Маргарет. Потирая больное колено, он часами глазел в кухонное окно на двигавшуюся за ним карусель. Мать шепотом говорила: «Ему нужно время», – но отец с каждым днем становился все нетерпимее. Он не понимал, что такое депрессия. Он считал поведение Эдди слабостью.

– Вставай! – закричал он заплетающимся языком. – И ищи работу!

Эдди перевернулся с боку на бок. Отец снова заорал:

– Вставай… и ищи работу!

Отец едва держался на ногах, и все же он подошел к Эдди и пнул его в бок.

– Вставай и ищи работу! Вставай и ищи работу! Вставай… и… ИЩИ РАБОТУ!

Эдди приподнялся на локте.

– Вставай и ищи работу! Вставай и…

– ХВАТИТ! – закричал Эдди и, не обращая внимания на жгучую боль в колене, вскочил на ноги. Глаза Эдди пылали гневом. Теперь они были лицом к лицу. От отца противно пахло спиртным и табаком.

Отец бросил взгляд на ногу Эдди. Голос его перешел в тихое рычание:

– Смотри… те… не так уж… и больно.

Он замахнулся, чтобы ударить, но Эдди инстинктивно отпрянул и перехватил его руку. У отца глаза едва не вылезли из орбит. Впервые в жизни Эдди не дал себя в обиду, впервые в жизни попытался что-то сделать, а не принял побои так, словно заслуживал их. Отец посмотрел на свой сжатый кулак, так и не достигший цели. Ноздри его раздулись, зубы заскрежетали, и, вырвав руку из руки Эдди, он отпрянул. А потом в упор посмотрел на Эдди так, как смотрят на уходящий со станции поезд.

И с тех пор он не сказал Эдди ни слова.

Это был последний отпечаток на «стакане» Эдди. Молчание. Оно мучило их обоих все последующие годы. Отец не произнес ни слова, когда Эдди переехал в свою собственную квартиру, не сказал ни слова, когда Эдди стал таксистом, не вымолвил ни единого слова на его свадьбе и ни единого слова, когда Эдди пришел навестить мать. Мать плакала, умоляла отца, заклинала отступиться и простить, но тот отвечал ей сквозь зубы то же, что и другим, кто просил его помириться с Эдди: «Парень поднял на меня руку». И на этом разговор кончался.

Все родители, так или иначе, ранят своих детей. Такая вот у Эдди сложилась жизнь. Пренебрежение. Жестокость. Молчание. И теперь, после смерти, Эдди наткнулся на металлическую стену и провалился в сугроб, снова, как и прежде, раненный отвергшим его человеком, чьей любви он – почти необъяснимо – все еще жаждал, человеком, который пренебрег им даже на небесах. Его отцом. Рана все еще не зажила.


– Не сердись, – прозвучал женский голос. – Он тебя не слышит.

Эдди вскинул голову. Перед ним на снегу стояла старуха, с худым лицом, обвислыми щеками, с розовой помадой на губах и туго собранными на затылке седыми волосами, кое-где такими редкими, что сквозь них просвечивала розоватая кожа. Ее узкие голубые глаза были обрамлены металлической оправой очков.

Эдди ее не помнил. Такую одежду, как на ней, в его времена уже не носили: платье было из шелка и шифона, с расшитым бисером корсажем, напоминавшим по форме детский нагрудник, а под самым подбородком красовался бархатный бант. Юбку, сбоку застегнутую на крючки, удерживал на талии пояс с фальшивым бриллиантом. Старуха стояла в изящной позе, держа обеими руками зонтик от солнца. Эдди подумал, что она, должно быть, в свое время была богата.

– Богата, но не всегда, – сказала старуха, усмехнувшись, словно подслушала его мысли. – Я росла, вроде тебя, на задворках города, а когда стукнуло четырнадцать, пришлось уйти из школы. Начала работать. И сестры мои тоже. Уж мы своей семье вернули все до цента…

Эдди прервал ее – ему не хотелось слушать очередную историю.

– Почему мой отец меня не слышит? – решительно спросил он.

– Потому что его дух – целый и невредимый – часть моей вечности. Но его самого тут нет. А ты есть.

– Почему ж это мой отец цел и невредим для вас?

Старуха помедлила с ответом.

– Пошли, – наконец бросила она.

* * *

Неожиданно они оказались у подножия горы. Свет из окон закусочной теперь казался крохотным пятном, далекой звездой, упавшей в расселину.

– Красиво, а? – спросила старуха.

Эдди проследил за ее взглядом. Вдруг ему почудилось, что он уже когда-то видел ее лицо – на фотографии.

– Вы… мой третий человек?

– Вроде так, – ответила она.

Эдди почесал затылок. Кто же эта женщина? Что касалось Синего Человека и капитана, он хотя бы помнил, какое место они занимали в его жизни. Но с какой стати тут эта незнакомка? И почему сейчас? Когда-то Эдди верил, что смерть соединит его с близкими людьми, ушедшими из его жизни. Он был на стольких похоронах: чистил до блеска черные выходные туфли, отыскивал шляпу, а потом стоял на кладбище, каждый раз с горечью думая об одном и том же: «Почему их больше нет, а я все еще жив?» Его мать. Брат. Дяди и тети. Его друг Ноэл. Маргарет. «Наступит день, – говорил священник, – и все мы соединимся в царствии небесном».

Если это небеса, то где же все они? Эдди еще раз всмотрелся в старуху незнакомку. Ему вдруг стало необычайно одиноко.

– Можно мне посмотреть на землю? – прошептал он.

Она отрицательно мотнула головой.

– Можно мне поговорить с Богом?

– Это всегда пожалуйста.

У него на уме был еще один вопрос, но он не решался его задать.

– Можно мне вернуться?

Старуха с удивлением покосилась на него:

– Вернуться?

– Да, вернуться, – повторил Эдди. – В мою прошлую жизнь. В тот последний день. Что я для этого должен сделать? Я обещаю вести себя примерно. Обещаю каждый день ходить в церковь. Все, что угодно.

– Зачем? – Похоже, его просьба ее позабавила.

– Зачем? – повторил Эдди.

Он с размаху стукнул ладонью по снегу, но его голая рука не почувствовала ни холода, ни влаги.

– Зачем? Да затем, что тут я ничегошеньки не понимаю. Я небось тут должен быть ангелом, а я никаким ангелом себя не чувствую. И вообще я тут ни черта не понимаю. Я даже не могу вспомнить, как помер. Не помню, что приключилось. Все, что я помню, – это две маленькие ручки – ту маленькую девочку, что я хотел спасти, понятно? Я ее оттащил с того места и, наверное, схватил за руки, и тогда я… – Эдди пожал плечами.

– Помер? – улыбаясь закончила его фразу старуха. – Скончался? Преставился? Отправился к Создателю?

– Помер, – выдохнул Эдди. – И это все, что я помню. А потом вот вы, и другие, и всякое такое. Но когда помираешь, разве не находишь покой?

– Находишь, – сказала старуха, – когда у тебя у самого на душе спокойно.

– Как же… – Эдди покачал головой.

Ему захотелось рассказать ей о тревоге, что не покидала его со времен войны, о ночных кошмарах, о том, что его почти ничто в жизни не радовало, и о том, как он в одиночестве ходил на пристань смотреть на рыбаков, что тянули рыбу огромными сетями, и о том стыде, что он испытывал, сравнивая себя с этими бившимися в сетях существами, пойманными в ловушку, из которой уже не выбраться.

Но он не стал ничего об этом рассказывать, а только проронил:

– Не хочу вас обидеть, мэм, но я ведь вас совсем не знаю.

– Зато я тебя знаю, – сказала старуха.

Эдди вздохнул:

– Да-a? Откуда ж это?

– Ну, – сказала она, – если ты не спешишь…

* * *

И тогда, хоть и не на что было, она присела. Аккуратно расправила юбку; в женской манере скрестив ноги, с прямой, как струна, спиной, она покоилась в воздухе. Подул легкий ветерок, и Эдди уловил запах духов.

– Как уже сказала, я когда-то была простой девчонкой. Подавала еду в ресторанчике «Морской конек». Он стоял на океане, там, где ты рос. Может, помнишь? – Она кивнула в сторону закусочной, и Эдди вдруг вспомнил. Конечно. То самое место. Он там часто завтракал. Его называли «Жирная ложка». Его уж давным-давно снесли.

– Вы? – Эдди вдруг стало смешно. – Вы работали подавальщицей в «Морском коньке»?

– Точно, – гордо ответила старуха. – Подавала кофе рабочим дока, а прибрежным рыбакам – пирожки с крабами и копченой свиной грудинкой.

Я тогда, надо сказать, была хорошенькая. Многие меня замуж звали, а я всем отказывала. Сестры меня ругали на чем свет стоит: «И с чего это ты такая разборчивая? Выходи замуж, пока не поздно».

А потом как-то утром заходит к нам в закусочную самый что ни на есть элегантный господин. Костюм в тонкую полосочку, на голове котелок. Темные волосы аккуратно подстрижены. И то и дело улыбается в усы. Я ему подаю, он мне кивает, а я стараюсь не глазеть на него. И тут он заговорил со своим спутником, и я слышу: у него такой звонкий, уверенный смех. И еще я заметила, как он дважды на меня посмотрел. А когда расплачивался, сказал, что зовут его Эмиль, и спросил, можно ли ему нанести мне визит. И я сразу же поняла: не придется моим сестрам больше гнать меня замуж.

А как он потрясающе за мной ухаживал – он был человек со средствами. Возил меня туда, где я сроду не бывала, покупал наряды, о которых я и мечтать не могла, угощал едой, какую я в своей бедной, скромной жизни никогда и не пробовала. Эмиль в свое время вложил деньги в строевой лес и сталь и очень быстро разбогател. Ох, как он любил тратить деньги, а уж как любил рисковать – только придет ему в голову идея, и ему уж удержу нет! Думаю, потому его и потянуло к такой бедной девушке, как я. Он терпеть не мог тех, кто родился богатым, и ему жутко нравилось делать то, что «приличные люди» никогда бы себе не позволили.

Одним из его пристрастий были увеселительные парки на берегу моря. Он обожал аттракционы, солоноватую еду, цыган, гадалок, ныряльщиц. И мы оба любили море. Однажды, когда мы сидели на песке и нежные волны подкатывали к нашим ногам, он предложил мне выйти за него замуж.

Я была на седьмом небе от счастья. Я сказала, что согласна. Вдруг слышим: в воде резвятся дети. И тут, как всегда, его фантазия разыгралась: он поклялся, что скоро построит для меня такой же парк, чтоб эта счастливая минута навсегда осталась в памяти и чтоб мы вечно оставались молодыми.

Старуха улыбнулась.

– Эмиль сдержал обещание. Через несколько лет он подписал контракт с железнодорожной компанией, которая искала возможность перевозить больше людей по выходным. Так ведь и появилось большинство увеселительных парков.

Эдди кивнул. Он-то, в отличие от большинства людей, об этом знал. Люди думали: парки развлечений построили эльфы с помощью волшебной палочки. А на самом деле такой парк был хорошей сделкой для железнодорожной компании: он строился на конечной станции, чтобы у пассажиров был повод ездить на поезде по выходным. Знаете, где я работаю? – бывало спрашивал Эдди. – На конечной станции. Вот, где я работаю.

– Эмиль, – продолжала старуха, – построил на пирсе огромный прекрасный парк из дерева и стали – и то и другое у него уже было. И поставил в нем замечательные аттракционы: гоночные автомобили, детскую железную дорогу, лодки. Выписал из Франции карусель, а с международной выставки в Германии – колесо обозрения. Там были башенки и шпили и тысячи светящихся огней, таких ярких, что ночью парк был виден с кораблей в океане.

Эмиль нанял сотни рабочих: городских, сезонных и иностранных. Привез акробатов, клоунов, животных. А под конец он построил вход, и вход этот был грандиозный. Все так считали. Когда его закончили, Эмиль, надев мне на глаза черную повязку, повез меня на него посмотреть. И когда он снял повязку, я увидела такое!..

Старуха отступила на несколько шагов от Эдди и посмотрела на него с изумлением – похоже, она была разочарована.

– Вход! – сказала она. – Разве ты его не помнишь? Неужто тебя никогда не разбирало любопытство, с чего это у парка такое название? Парка, где ты работал? Там, где работал твой отец?

Рукой, затянутой в белую перчатку, она легонько коснулась своей груди, а затем, точно формально представляясь ему, поклонилась.

– Меня, – заявила старуха, – зовут Руби.

Сегодня у Эдди день рождения

Ему тридцать три. Он просыпается от резкого толчка, судорожно глотает воздух. Его густые черные волосы покрыты капельками пота. Он мигает в темноте, отчаянно пытаясь сосредоточиться на руке, костяшках пальцев, хоть на чем-то, что будет доказательством того, что он здесь, в своей квартире над кондитерской, а не там, на войне, в горящей деревне. Опять этот сон. Неужели от него не избавиться?

Около четырех утра. Нет никакого смысла пытаться снова заснуть. Он ждет, чтобы дыхание его выровнялось, и тогда медленно, стараясь не разбудить жену, сползает с кровати. Сначала по привычке спускает правую ногу – чтобы не ступать на онемевшую левую. Каждое утро Эдди проделывает одно и то же. Шаг, припадание на изувеченную ногу.

В ванной комнате он бросает взгляд на зеркало, всматривается в свои покрасневшие глаза. Плещет налицо водой. Все время один и тот же сон: Эдди на Филиппинах, в свою последнюю ночь на фронте бродит по пожарищу. Деревенские лачуги охвачены огнем, вокруг стоит нескончаемый пронзительный крик. Что-то невидимое ударяется об его ноги, он хлопает по нему рукой, но промахивается, снова хлопает и снова промахивается. Пламя разгорается сильнее и сильнее, грохоча, как мотор, и тут появляется Смитти, он орет Эдди: «Бежим! Бежим!» Эдди пытается что-то сказать, но, как только он открывает рот, из его горла вырывается резкий крик. И тогда что-то хватает его за ноги и тянет в топкую землю.

В этот миг Эдди просыпается. Весь в поту. Тяжело дыша. Каждый раз происходит одно и то же. Но самое ужасное не бессонница, а мрак, нависающий над ним после этого сна, серая пелена, заволакивающая наступающий день. Даже в минуты счастья Эдди чувствует себя так, будто его окунули в ледяную прорубь.

Эдди бесшумно одевается и спускается по лестнице. Такси стоит на углу, на своем обычном месте. Эдди протирает ветровое стекло. Он никогда не рассказывает Маргарет об этом мраке. Когда она гладит его по волосам и спрашивает: «Что случилось?», – он отвечает: «Ничего, просто устал», – и на этом разговор заканчивается. Как он может объяснить свою грусть Маргарет, которая старается сделать его счастливым? По правде говоря, он и себе-то ничего не может объяснить. Он знает лишь одно: что-то легло у него на дороге и помешало идти вперед, и потому в конце концов он на все махнул рукой – не станет он теперь инженером и путешествовать тоже не будет. Все в его жизни определено. И так все и останется.

В тот вечер Эдди, вернувшись с работы, ставит на углу свое такси, медленно поднимается по ступеням. Из его квартиры доносится музыка, знакомая песня:

Ты вынудил меня тебя любить,

А я так не хотела,

А я так не хотела…

Он открывает дверь и видит на столе торт и маленький белый пакет, перевязанный ленточкой.

– Милый, это ты? – кричит Маргарет из спальни.

Он берет в руки пакет. Это помадка. С пирса.

– С днем рождения тебя… – Маргарет выходит из спальни, напевая тихим, нежным голосом. Она такая красивая. На ней платье с цветами, которое он так любит, волосы уложены, на губах помада. У Эдди перехватывает дух. Ему кажется, он всего этого не заслуживает. И он начинает сражаться с гложущей внутренней мглой. Он просит ее: «Оставь меня в покое. Дай мне почувствовать то, что я сейчас должен чувствовать».

Маргарет допевает песню и целует его в губы.

– Хочешь отнять у меня помадку? – шепотом спрашивает она.

Он наклоняется к ней, чтобы поцеловать ее еще раз. Кто-то стучит в дверь.

– Эдди! Ты дома? Эдди?

Это мистер Натансон, булочник. Он живет на первом этаже, за кондитерской. У него есть телефон. Эдди открывает дверь: за дверью, в халате, стоит мистер Натансон. Взгляд у него тревожный.

– Эдди, – говорит он, – пойдем со мной. Тебя к телефону. Мне кажется, что-то случилось с твоим отцом.

– Меня зовут Руби.

И тут Эдди вдруг понимает, почему лицо этой женщины показалось ему знакомым. Он видел его на фотографии, что лежала где-то в глубине ремонтной мастерской, среди старых справочников и документов, оставшихся от первых владельцев парка.

– Старый вход… – произнес Эдди.

Женщина с удовлетворением кивнула. Первоначальный вход в «Пирс Руби» был некой вехой в истории парка – огромная арка, в стиле старинных французских, с колоннами, с каннелюрами и остроконечным куполом наверху. А чуть ниже купола, под которым проходили все посетители, – живописный портрет красивой женщины. Этой самой женщины. Руби.

– Но эта штука была разрушена давным-давно, – сказал Эдди. – Был огромный… – Он вдруг замолчал.

– Пожар, – сказала старуха. – Я знаю. Огромный пожар. – Она опустила голову и посмотрела сквозь очки куда-то вниз, словно читая что-то лежащее у нее на коленях. – Это был День независимости, Четвертое июля – праздник. Эмиль любил праздники. «Праздники хороши для бизнеса, – бывало говорил он. – Если День независимости прошел удачно, все лето будет удачным». Так вот, Эмиль тогда решил устроить фейерверк. И пригласил маленький военный оркестр. И даже нанял специально для этого выходного дополнительно людей, в основном разнорабочих из округи.

Но вечером, накануне праздника, случилось неожиданное. День был жаркий, и жара не спала даже после захода солнца, так что несколько разнорабочих решили лечь спать на дворе, позади мастерских. И чтобы приготовить еду, они развели в металлической бочке костер.

Поздно ночью рабочие начали выпивать и курить. В руки им попались фейерверки – те, что поменьше, и они их принялись запускать. Подул ветер. Полетели искры. А в те времена все делалось из дерева и было просмолено…


Старуха покачала головой.

– Дальше все произошло в мгновение ока. Огонь охватил центральную аллею, киоски, где продавалась еда, клетки с животными. Разнорабочие удрали. И к тому времени, как нас разбудили и рассказали о пожаре, «Пирс Руби» был уже весь в огне. Мы увидели из окна жуткое оранжевое пламя. Услышали цоканье копыт и шум мотора пожарной машины. Народ повалил на улицу.

Я умоляла Эмиля не ходить туда, но все было без толку. Конечно же, он не мог не пойти. Не мог не ринуться к бушующему огню, пытаясь спасти строившееся годами, и, конечно же, его охватили гнев и ужас, а когда он увидел, что загорелся вход – с моим именем и портретом на нем, – то уж совсем потерял рассудок. Стал хватать ведра с водой и лить ее на колонны, и одна колонна упала прямо на него.

Женщина сложила руки, как в молитве, и поднесла их к губам.

– За одну ночь вся наша жизнь переменилась. Эмиль всегда любил рисковать, и на парк у него была совсем маленькая страховка. Он потерял все состояние. От его замечательного подарка ничего не осталось.

В отчаянии, он за бесценок продал обугленные развалины одному бизнесмену из Пенсильвании. Тот отстроил парк заново и сохранил его прежнее название. Только парк уже был не наш.

Тело Эмиля было покалечено, дух – сломлен. Лишь через три года он снова начал ходить. Мы переехали за город, в маленькую квартирку, где жили очень скромно – я ухаживала за моим искалеченным мужем и все время думала только об одном.

Старуха смолкла.

– О чем же? – спросил Эдди.

– Лучше бы он никогда в жизни не строил этого парка.

Старуха помолчала. Эдди уставился в необъятное нефритово-зеленое небо. Он думал о том, сколько раз он сам размышлял о том же, что и она: лучше бы тот, кто в свое время построил парк, потратил свои деньги на что-нибудь другое.

– Жалко, что такое произошло с вашим мужем, – сказал Эдди, не зная, что еще добавить.

Старуха улыбнулась:

– Спасибо, милый. Только мы после того пожара еще долго прожили. Вырастили троих детей. Эмиль часто болел, то и дело попадал в больницу. Оставил меня вдовой, когда мне было уже за пятьдесят. Погляди на мое морщинистое лицо. – Она приподняла подбородок. – Каждая морщинка досталась мне неспроста.

Эдди задумчиво нахмурился:

– Я никак не пойму. Разве мы когда-нибудь… встречались? Вы хоть раз приходили на пирс?

– Нет, – ответила Руби. – Я его больше видеть не хотела. Дети мои ходили туда, и внуки, и правнуки. А я – нет. Для меня рай был как можно дальше от океана, в той набитой посетителями закусочной, где жизнь моя была простой, где за мной ухаживал Эмиль.

Эдди потер виски. От его дыхания изо рта шел пар.

– Так почему же я здесь? – спросил он. – Я хочу сказать… Ваш рассказ… Пожар и все такое, это же произошло еще до моего рождения.

– То, что происходит до твоего рождения, на твоей жизни тоже может сказаться, – заметила старуха. – И люди, что жили до тебя, тоже могут повлиять на твою жизнь.

Каждый день мы бываем в местах, которых и в помине не было, если б, не эти люди. Мы вот порой думаем, что места, где мы работаем и где проводим столько времени, появились тогда, когда мы туда пришли. А это совсем не так.

Старуха свела вместе пальцы рук.

– Если б не Эмиль, у меня не было бы мужа. А если б мы не поженились, не было бы этого пирса. А не было бы этого пирса, ты бы там не работал.

Эдди поскреб затылок.

– Так вы тут, чтоб поговорить со мной о работе?

– Нет, милый. – Голос старухи смягчился. – Я тут, чтобы рассказать, как умер твой отец.

Телефонный звонок был от матери. В тот день на променаде, возле детского ракетного аттракциона, отец потерял сознание. У него был сильнейший жар.

– Эдди, мне страшно, – сказала мать, и голос ее задрожал.

Она рассказала ему, что за несколько дней до этого отец пришел домой на рассвете, промокший до нитки, в одном ботинке. Одежда его была вся в песке, и от него пахло морем. Эдди мог поклясться, что от него пахло еще и спиртным.

– Он начал кашлять, – пояснила мать. – А теперь кашель стал сильнее. Надо было сразу позвать врача…

Мать с трудом говорила. Она рассказала, что на другой день отец, надев, как обычно, пояс с инструментами, совсем больной, отправился на работу, а вечером после смены отказался от еды и потом в постели кашлял, задыхался и весь взмок от пота. На следующий день ему стало хуже. А сегодня днем он потерял сознание.

– Доктор говорит: это воспаление легких. Я должна была что-то сделать. Я должна была что-то сделать…

– Что ты должна была сделать? – спросил Эдди. Его разозлило, что мать винит в болезни отца себя, когда во всем виновато его пьянство.

В телефонную трубку ему слышно было, как мать плачет.


Отец Эдди, бывало, говорил, что он провел так много лет на океане, что стал выдыхать морскую воду. Теперь же, вдали от океана, заточенное в стенах больницы, тело его чахло, как тельце рыбы, выброшенной на берег. Начались осложнения. В груди появились хрипы. Состояние из удовлетворительного стало средней тяжести, а затем тяжелым. Приятели, что поначалу говорили: «Он не сегодня-завтра пойдет домой», – теперь утверждали: «Будет дома через неделю». В отсутствие отца Эдди начал помогать на пирсе. Вечерами, вернувшись после смены на такси, он смазывал рельсы, проверял рычаги и тормоза, а порой и чинил поломанные части аттракционов.

Эдди делал все это не просто так – он пытался сохранить отцовскую работу. И хозяева ценили его помощь, платя ему половину того, что платили его отцу. Эдди отдавал эти деньги матери, которая проводила в больнице целые дни и почти все ночи. Эдди и Маргарет убирали у нее дома и покупали ей продукты.

Когда Эдди был подростком и порой жаловался, что ему надоел пирс, отец взрывался: «Что? Пирс для тебя недостаточно хорош?» И позднее, когда Эдди окончил школу и отец предложил ему работать на пирсе, а Эдди чуть ли не рассмеялся ему в лицо, отец снова рассердился: «Что? Пирс для тебя недостаточно хорош?» А потом – еще до того, как Эдди ушел на войну, – когда он начал поговаривать о женитьбе на Маргарет и о том, чтобы стать инженером, отец в очередной раз взорвался: «Что? Пирс для тебя недостаточно хорош?»

А теперь, несмотря на все это, Эдди был именно здесь, на пирсе, выполнял отцовскую работу.

В конце концов, сдавшись на уговоры матери, Эдди как-то вечером отправился в больницу навестить отца. Он медленно вошел в палату. Отец, который годами отказывался с ним говорить, теперь был настолько слаб, что не в силах был произнести ни слова. Из-под отяжелевших век он следил за сыном. Эдди же, после мучительной борьбы найти для отца хоть какие-то слова, сделал то единственное, что пришло ему в голову: он поднес к отцовскому лицу свои руки и показал черные от мазута ногти.

– Ты, парень, не налегай так сильно, – говорили ему рабочие мастерской. – Твой старик поправится. Он здоровый, сукин сын, другого такого не сыскать.


Родителям, как правило, очень трудно свыкнуться с мыслью, что дети повзрослели и их надо отпустить на свободу, поэтому дети уходят на свободу сами. Они уезжают. Они начинают новую жизнь. И то, что когда-то было столь важным для них – материнское одобрение, поощрение отца, – теперь заслоняется их собственными достижениями. И только много позднее, когда на их лицах появляются морщины, а сердца слабеют, дети начинают понимать: все, что с ними происходит, все их достижения были бы невозможны без того, что в свое время сделали их родители, чьи поступки в потоке их собственной жизни подобны громоздящимся на дне реки камням.

Когда Эдди узнал, что отец умер – «ушел», как выразилась медсестра, точно старик отправился в магазин за молоком, – его охватил бессильный гнев загнанного в клетку зверя. Как и многим другим детям рабочих, Эдди представлялось, что его отец, чтобы оправдать обыденность своей жизни, обязательно умрет героической смертью. Но что же героического в смерти из-за пьяной оплошности?

На следующий день Эдди отправился в родительский дом, зашел в их спальню и принялся открывать все ящики комода, словно надеясь в них отыскать частицу отца. Он перебрал все, что там нашел: монеты, булавку для галстука, бутылочку яблочного бренди, счета за электричество, авторучки, зажигалку с нарисованной на ней русалкой. И наконец, наткнулся на колоду игральных карт. Эдди сунул колоду в карман.


Похороны длились недолго, и народу на них было мало. Все последующие недели мать Эдди жила как во сне. Она разговаривала с мужем, точно он был рядом с ней. Кричала ему, чтобы он сделал потише радио. Готовила еду на двоих. И взбивала обе подушки на постели, хотя нужна была уже только одна.

Как-то вечером Эдди заметил, что мать составила в стопку посуду на столе.

– Давай я тебе помогу, – сказал он.

– Нет-нет, – поспешно ответила мать. – Отец сам их уберет.

Эдди положил руку ей на плечо.

– Мам, – сказал он мягко, – отца уже нет.

– А куда он ушел?

На другой день Эдди пошел к диспетчеру и сказал ему, что увольняется. Через две недели они с Маргарет вернулись туда, где Эдди вырос, – на Бичвуд-авеню, в квартиру 6В, туда, где узкие коридоры и кухонное окно смотрит на карусель, туда, где он мог работать и приглядывать за матерью. К этой работе – техобслуживанию на «Пирсе Руби» – он готовился из лета в лето. Эдди не говорил этого никому – ни Маргарет, ни матери, вообще никому, но он проклинал отца за то, что тот умер, оставив его в капкане той самой жизни, которую он так старательно избегал и которая – как явствовало из могильного смеха старика – теперь на-конец-то была для него в самый раз.

Сегодня у Эдди день рождения

Ему тридцать семь. Завтрак его стынет.

– Не видишь нигде соли? – спрашивает Эдди у Ноэла.

Тот, не прекращая жевать, с набитым ртом, вылезает из кабинки, перегибается через соседний столик и хватает с него солонку.

– На, держи, – бормочет он. – С днем рождения тебя.

Эдди встряхивает солонку.

– Неужели так трудно поставить на каждый стол по солонке?

– Ты чего тут, директор, что ли? – говорит Ноэл.

Эдди пожимает плечами. Утро только наступило, но уже жарко и липко-влажно. У них теперь так повелось – завтракать вместе каждое субботнее утро, до того как в парк повалят толпы народа. Ноэл работает в химчистке. Эдди помог ему получить контракт на чистку спецодежды работников «Пирса Руби».

– Ну, что ты думаешь про этого красавчика? – спрашивает Ноэл. В руках у него журнал «Лайф» с фотографией молодого политика. – Ну как такой парень может выдвигать себя в президенты? Он еще младенец!

Эдди пожимает плечами:

– Да он нашего возраста.

– Не может быть! – изумляется Ноэл. – Я думал, президент должен быть постарше.

– Так и мы постарше, – бормочет Эдди.

Ноэл закрывает журнал. Понижает голос:

– Эй, ты слышал, что случилось в Брайтонском?

Эдди кивает. Медленно тянет кофе. Да, он слышал про этот парк развлечений. Аттракцион на гондоле. Что-то сломалось. Мать с сыном упали с шестидесятифутовой высоты и разбились насмерть.

– Ты там кого-нибудь знаешь? – спрашивает Ноэл.

Когда Эдди слышит подобного рода истории о несчастных случаях в других парках, его передергивает, точь-в-точь как от пролетевшей над ухом осы, ведь не проходит и дня, чтобы он не думал, что такое может случиться и здесь, на «Пирсе Руби», в его ведомстве.

– Не-е-е, – отвечает он. – Никого я там в Брайтоне не знаю.

Эдди сквозь окно пристально вглядывается в толпу пляжников, бредущих с железнодорожной станции. Они несут полотенца, зонты от солнца и плетеные корзины с завернутыми в бумагу бутербродами. А у некоторых в руках еще и последнее новшество – легкие складные алюминиевые кресла.

Мимо проходит старик в панаме, с сигарой во рту.

– Ну, посмотри на этого, – говорит Эдди. – Спорить могу, щас бросит свою сигару на променаде.

– Да? – отзывается Ноэл. – Ну и что с того?

– А то, что она провалится в щель и начнет там гореть. И сразу пойдет вонь. А дерево пропитано химикатами и тут же дымит. Вчера поймал мальчишку – ему и четырех нет, – засунул в рот себе сигарный окурок.

Ноэл морщится:

– И что же?

Эдди отворачивается.

– Да ничего. Просто надо быть поосторожнее, вот и все.

Ноэл запихивает в рот целую сосиску.

– Ну, с тобой, парень, со смеху помрешь. Ты что, всегда такой веселый в день рождения?

Эдди молчит. Рядом с ним снова присаживается тоска. Он уже к ней привык и весь подбирается, словно освобождая ей место, как для вновь вошедшего пассажира в переполненном автобусе.

Эдди думает о предстоящей ему сегодня работе. Заменить разбитое зеркало в комнате смеха. Сменить крылья на машинах автодрома. Клей, надо заказать еще клея. Эдди думает о тех беднягах в Брайтоне. Интересно, кто у них там главный?

– Когда сегодня закончишь? – спрашивает Ноэл.

Эдди вздыхает:

– Работы будь здоров. Понятное дело. Лето. Суббота.

Ноэл вопросительно смотрит на Эдди:

– Мы можем быть на бегах к шести.

Эдди вспоминает о Маргарет. Он всегда вспоминает о ней, когда Ноэл говорит о бегах.

– Брось ты. Это твой день рождения, – напоминает Ноэл.

Эдди тычет вилкой в остывшую яичницу, которой ему уже не хочется.

– Ладно, – соглашается он.

Третий урок

– Неужто на пирсе было так уж плохо? – спрашивает старуха.

– Я б туда по своей воле не пошел, – вздыхает Эдди. – Матери надо было помочь. А потом одно цеплялось за другое. Годы шли. Так я там и застрял. Нигде больше и не жил. И денег-то настоящих никогда не заработал. Знаете, как это бывает: привыкаешь к месту, люди на тебя начинают рассчитывать, и вдруг просыпаешься утром и никак в толк не возьмешь, то ли это вторник, то ли четверг. Одна и та же занудная работа, аттракционщик ты, точь-в-точь как…

– Твой отец?

Эдди не ответил.

– Строг он был к тебе, – заметила старуха.

– Да… Ну и что? – не глядя на старуху, ответил Эдди.

– Может, и ты к нему был строг.

– Не думаю. Знаете, когда он в последний раз со мной разговаривал?

– Когда в последний раз пытался тебя ударить.

Эдди с изумлением посмотрел на старуху:

– А знаете, какие были его последние слова? «Ищи работу». Ничего себе отец, а?

Старуха закусила губу.

– Но ведь ты пошел после этого работать. Взял себя в руки.

У Эдди все внутри заклокотало.

– Да?! – взорвался он. – Вы-то его не знали!

– Что правда, то правда. – Старуха поднялась с места. – Зато я знаю кое-что, чего не знаешь ты. И похоже, пора тебе это показать.


Руби своим кружевным зонтиком очертила на снегу круг. Эдди всмотрелся в этот круг и вдруг почувствовал, что глаза его словно вылезают из орбит и начинают сдвигаться сами по себе вниз, по провалу, в какое-то иное время. То, что он увидел, приобретало четкие очертания. Это была старая квартира, где он жил много лет назад. Все в ней просматривалось насквозь.

И вот что увидел Эдди:

Мать, озабоченная, сидит за кухонным столом. Напротив нее Микки Шей. На него страшно смотреть. Промокший до нитки, он не переставая трет лоб и нос. И вдруг начинает рыдать. Мать приносит ему стакан воды, знаком велит подождать, уходит в спальню и закрывает за собой дверь. Снимает с себя туфли и домашнее платье. Достает блузку и юбку.

Эдди видны все комнаты, но он не слышит, о чем говорят эти двое, – только приглушенный звук. Он видит, что на кухне Микки, не обращая никакого внимания на стакан воды, достает из кармана куртки фляжку и начинает из нее отхлебывать. А потом медленно поднимается и направляется к спальне. Открывает дверь.

Мать, полуодетая, изумленно поворачивается к нему. Микки, шатаясь, приближается к ней. Мать натягивает халат. Микки придвигается ближе. Мать инстинктивно вытягивает руку, словно защищаясь от него. Микки на мгновение замирает, но тут же хватает мать за руку, а потом прижимает ее к стене и, наклонившись над ней, обвивает рукой ее талию. Мать корчится, кричит, толкает Микки в грудь, при этом по-прежнему крепко прижимая к себе полы халата. Но Микки крупнее и сильнее ее. Он утыкается небритым лицом ей в подбородок и размазывает у нее по шее свои слезы.

Затем открывается входная дверь, и, весь мокрый от дождя, появляется отец. В руке у него молоток для проковки. Отец бежит в спальню и застает там Микки – тот лапает его жену. Отец орет и замахивается молотком. Микки, схватившись за голову, несется к двери, по дороге оттолкнув в сторону отца. Мать плачет, из ее груди вырываются рыдания, по лицу струятся слезы. Отец хватает ее за плечи. Трясет со всей силы. С нее спадает халат. Они оба кричат. Отец бежит из квартиры прочь, по дороге вдребезги разбивая молотком настольную лампу. Его шаги грохочут по лестнице, и он исчезает в дождливой ночи.


– Что это было? – не веря своим глазам вскрикивает Эдди. – Что все ЭТО, черт побери, значит?

Старуха ничего не отвечает. Она выходит из снежного круга и чертит новый. Эдди старается не смотреть на него. Но не может удержаться. Он опять летит в провал, чтобы стать свидетелем новой сцены.

И вот что он видит:

На дальнем конце «Пирса Руби», выдающейся в океан узкой дамбе – ее еще называли «дальней точкой», – бушует гроза. Небо иссиня-черное. Дождь льет как из ведра. Микки Шей, ковыляя, подходит к самому краю дамбы. Он падает на землю. Тяжело дышит. Несколько секунд лежит на спине. Лицо его обращено к темному небу. Микки перекатывается под перила и падает в воду.

И тут появляется отец Эдди, он мечется из стороны в сторону, все еще с молотком в руке. Он хватается за перила, вглядываясь в океан. Дождь под порывами ветра хлещет косыми струями. Одежда отца насквозь промокла, кожаный ремень с инструментами почернел от дождя. Вдруг ему что-то мерещится в волнах. Он останавливается, сбрасывает с пояса ремень, стаскивает с ноги ботинок, пытается снять второй, отчаявшись, протискивается под перила и неуклюже плюхается в пенящийся океан.

Микки в полубессознательном состоянии качается на бушующих волнах; изо рта еп то и дело выплескивается желтая пена. Отец Эдди плывет к нему – с криком, который уносит ветер. Хватает Микки. Микки отталкивает его. Отец отпихивает его руку и снова хватает его. Дождь лупит по ним под небесные аплодисменты грома. Оба они дико бьют руками и ногами по воде.

Отец Эдди хватает Микки за руку и закидывает ее себе через плечо, Микки заходится кашлем. Отец Эдди уходит под воду, выныривает, обхватывает рукой тело Микки и разворачивается в сторону берега. Отталкивается ногами. Они движутся вперед.

Волна отбрасывает их назад. Потом вперед. Океан колотит по ним, с безумной силой обрушиваясь на их тела, но отец Эдди, ударяя ногами по воде и ежесекундно смаргивая, чтобы лучше видеть, крепко прижимает к себе Микки.

Они вдруг оказываются на гребне волны, и она рывком бросает их к берегу. Микки стонет и хватает ртом воздух. Отец Эдди вновь и вновь выплевывает соленую воду. Кажется, этому не будет конца: низвергающийся ливень, бьющая по лицу белая пена и двое мужчин, кряхтящих и стонущих, из последних сил сражающихся с водой. И наконец огромная, в завитках, волна подбрасывает их и выкидывает на песок. Отец Эдди, выкатившись из-под Микки, обхватывает его и крепко прижимает к себе, чтобы Микки волной снова не унесло в море. И как только волна откатывается, он рывком тянет его на себя и тут же, с открытым, полным песка ртом, теряя сознание, падает навзничь.


Эдди очнулся. Он чувствовал себя совершенно изнуренным, точно сам только что сражался с океаном. Голова гудела. Ему вдруг стало казаться – все, что он знал о своем отце, вовсе не то, что было на самом деле.

– И что это он делал? – прошептал Эдди.

– Спасал друга, – сказала Руби.

Эдди метнул в нее злобный взгляд:

– Тот еще друг. Если б я узнал о нем такое, то сам бы этого пьяницу утопил.

– Твой отец об этом тоже подумывал, – призналась старуха. – Он гнался за Микки, чтобы избить его, а может, даже убить. Но в конечном счете не смог. Он хорошо знал Микки. Знал его пороки. Знал, что он пил. Знал, что он нередко делал глупости.

Но за много лет до этого, когда твой отец искал работу, Микки пошел к хозяину «Пирса Руби» и попросил за него. А когда ты родился, он одолжил твоим родителям все свои сбережения, чтобы они могли тебя прокормить. Твой отец ценил старую дружбу…

– Постойте-ка, мэм, – вскричал Эдди. – Вы что, не видели, что этот подонок пытался сделать с моей матерью?

– Видела, – с грустью ответила старуха. – Это было с его стороны дурно, но то, что мы видим, не всегда то, что есть на самом деле.

Микки в тот день уволили. Он так напился, что не мог проснуться и проспал свою смену. Хозяева сказали ему, что с них хватит. А он принял эту новость так, как принимал все плохие новости, – напился еще больше; и когда пришел к твоей матери, был уже вдрызг пьяный. Он умолял ее помочь. Он хотел вернуться на свою работу. Но твой отец в тот вечер работал поздно, и мать собиралась отвести Микки к нему на работу.

Микки был человек неотесанный, но не плохой. В ту минуту он был растерян, сам не свой, и то, что сделал, он сделал от одиночества. Он поступил так в порыве отчаяния. Ведь твой отец тоже тогда действовал в порыве отчаяния. И первым его желанием было убить Микки. Но в конце концов он решил спасти ему жизнь.

Старуха обхватила руками кончик зонтика.

– Так вот он и заболел. Он пролежал на берегу долгие часы, насквозь промокший, изможденный, пока не набрался сил притащиться домой. Твой отец тогда уже был немолод. Ему было за пятьдесят.

– Пятьдесят шесть, – безучастно заметил Эдди.

– Пятьдесят шесть, – повторила за ним старуха. – Тело его ослабло, а борьба с океаном изнурила его и сделала уязвимым. У него началось воспаление легких, и вскоре он умер.

– Из-за Микки? – сказал Эдди.

– Из-за верности, – сказала старуха.

– Из-за верности не умирают.

– Не умирают? – улыбнулась старуха. – А как насчет веры? Родины? Разве не это главное для людей? Порой они даже готовы отдать за это жизнь.

Эдди пожал плечами.

– А быть верными друг другу еще важнее, – сказала Руби.

Они еще долго оставались в снежной горной долине. Эдди по крайней мере показалось, что долго. Он вообще потерял представление о времени.


– А что было дальше с Микки Шеем? – спросил он.

– Он умер несколько лет спустя, совсем один, – ответила старуха. – Пьянство свело его в могилу. Он так и не простил себе того, что случилось.

– Но мой-то старик, – сказал Эдди, потирая лоб, – слова об этом не вымолвил.

– Он об этой ночи никогда не говорил ни твоей матери, ни кому-то другому. Ему было стыдно за нее, за Микки, за себя. А попав в больницу, он вообще перестал разговаривать. Думал, что в молчании можно укрыться. Только молчание редко приносит спасение. Мысли-то все равно его мучили. Как-то ночью его дыхание ослабло, он закрыл глаза, и его не могли добудиться. Врачи сказали, что он впал в кому.

Эдди помнил ту ночь. Снова звонили доктору Натансону. Снова стучали ему в дверь.

– После этого твоя мать уже не отходила от него. Сидела с ним дни и ночи. И тихо стонала, будто молилась: «Я должна была что-то сделать. Я должна была что-то сделать…»

Но в конце концов врачи потребовали, чтобы она шла спать домой. На следующий день, рано утром, медсестра, войдя в палату, увидела, что твой отец свесился едва ли не наполовину с окна.

– Подождите, – перебил ее Эдди, прищурившись. – Свесился с окна?

Руби кивнула.

– Он проснулся посреди ночи. Спустился с больничной койки, проковылял к окну и, собрав все силы, распахнул его. Потом из последних сил выкрикнул в окно имя твоей матери, а следом за ним – твое и твоего брата Джо. А потом – Микки. Похоже, в тот миг он выплеснул из своего сердца всю вину и все сожаления. Наверное, он чувствовал, что смерть его близка. И думал он в ту минуту лишь об одном: там, внизу, под окном, стоите все вы. Он перегнулся через подоконник. Ночь была холодная. Было ветрено и влажно, а он был серьезно болен, и это окончательно подорвало его силы. Он умер еще до рассвета. Утром медсестры отнесли его назад, в постель. Из боязни потерять работу они не сказали никому ни слова о случившемся. Все думали, что он умер во сне.

Эдди отшатнулся, потрясенный. Он представил отца в его последнюю минуту. Его отец, словно боевой конь в последней суровой битве, собрав все силы, пытается вылезти из окна. Куда он стремился? О чем думал? И неизвестно еще, что хуже: необъяснимая жизнь или необъяснимая смерть?


– Откуда вам все это известно? – спросил у Руби Эдди.

Она вздохнула:

– У твоего отца не было денег на отдельную палату в больнице. И у того, кто лежал рядом с ним за занавеской, – тоже.

Руби помолчала.

– У Эмиля. Моего мужа.

Эдди поднял на нее изумленный взгляд, словно только что разгадал загадку.

– Так, значит, вы видели моего отца.

– Да.

– И мою мать.

– Я слышала ее стенания в те одинокие ночи. Но мы ни разу не разговаривали. После смерти твоего отца я стала наводить справки о его семье. Когда узнала, где он работал, я почувствовала острую боль, точно умер близкий мне человек. Он работал в парке, который носил мое имя. Надо мной словно снова нависла тень проклятия, и я, как и прежде, подумала: лучше бы «Пирс Руби» вообще не строили. И эта мысль преследовала меня даже здесь, на небесах, все время, пока я ждала тебя.

Эдди от этих слов совсем растерялся.

– Закусочная, – напомнила Руби и указала на крохотный огонек в горах. – Она там, потому что мне хотелось вернуться в мои молодые годы, простую, но спокойную и безопасную жизнь. И еще я хотела, чтобы все, кто когда-либо пострадал на «Пирсе Руби» – от несчастного случая, пожара, драки, падения, – оказались в надежном и безопасном месте. Я хотела, чтобы всем им, как и Эмилю, было тепло, сытно и чтобы они были вдали от моря, в самом что ни на есть гостеприимном месте.

Руби привстала, и Эдди вслед за ней. Он никак не мог отделаться от мыслей о смерти отца.

– Я ненавидел его, – пробормотал Эдди.

Руби понимающе кивнула.

– Он измывался надо мной, когда я был ребенком. А когда повзрослел, он относился ко мне еще хуже.

Руби придвинулась к нему ближе.

– Эдвард, – сказала она мягко, впервые назвав его по имени, – послушай, что я тебе скажу. Копить гнев – копить отраву. Гнев разъедает тебя изнутри. Мы думаем, что ненависть – это оружие, которым можно поразить обидчика. Но ненависть как кривой клинок. Она поражает нас самих. Прости его, Эдвард. Прости. Помнишь то ощущение легкости, что ты испытал, когда попал на небеса?

Эдди помнил. Куда девалась моя боль?

– Ты испытал его потому, что никто не рождается с ненавистью. И когда человек умирает, душа от нее освобождается. Но теперь здесь, чтобы продолжить свой путь, ты должен понять, почему чувствовал то, что чувствовал, и почему больше нет необходимости это чувствовать. – Она тронула его за руку. – Тебе надо простить отца.


Эдди думал о тех годах, что последовали за похоронами отца. О том, что он ничего не достиг, нигде не побывал. Все это время он представлял себе некую жизнь – воображаемую жизнь, которая могла бы у него быть, если бы не смерть отца и не последовавший за ней срыв у матери. Год за годом он с благоговением думал о той воображаемой жизни и винил отца за все, что из-за него потерял: за утраченную свободу, утраченную карьеру, утраченные надежды. Он так никогда и не добился ничего лучшего, чем грязная, тяжелая работа, оставленная ему в наследство отцом.

– Когда он умер, – сказал Эдди, – он унес с собой частицу меня. Я уже ни на что больше не годился.

Руби покачала головой:

– Ты остался на пирсе не из-за отца.

Эдди посмотрел на нее с удивлением:

– А из-за чего же?

Руби разгладила юбку. Поправила очки. И степенно двинулась прочь.

– Ты встретишься еще с двумя людьми, – сказала она.

Эдди хотел крикнуть: «Постой!» – но порыв холодного ветра точно вырвал голос у него из горла. И тут же все почернело.


Руби исчезла. Эдди снова оказался на вершине горы, на снегу, возле закусочной.

Он долго стоял там один, в полной тишине, пока не понял, что старуха больше не вернется. И тогда он повернулся к двери и медленно потянул ее на себя. Послышалось звяканье ножей и вилок и звон составляемой в стопки посуды. Запахло свежеприготовленной едой: хлебом, мясом, соусами. Кругом – общаясь друг с другом – сидели призраки тех, кто когда-то погиб на пирсе. Они ели, пили, разговаривали.

Эдди, прихрамывая, двинулся вперед, точно знал, что ему теперь делать. Он повернул направо, к угловой кабинке, к призраку своего отца, курившему сигару. Его пробирала дрожь. Он снова представил, как его старик глубокой ночью свешивается с окна больницы, а потом умирает в полном одиночестве.

– Папа, – прошептал Эдди.

Но отец его не слышал. Эдди придвинулся ближе.

– Папа, я теперь знаю, что случилось.

Эдди почувствовал стеснение в груди. Он опустился на колени возле кабинки. Отец сейчас был так близко, что Эдди стали видны щетина на его щеках и неровный кончик сигары. Он увидел мешки под уставшими глазами, кривой нос, широкие плечи и узловатые руки рабочего человека. Эдди посмотрел на свои собственные руки и вдруг осознал, что в своем земном теле он был старше своего отца. Он пережил его, и не только физически.

– Пап, я был зол на тебя. Я ненавидел тебя.

Эдди почувствовал на щеках слезы. Грудь его содрогнулась. И из него точно хлынул поток.

– Ты бил меня. Ты отталкивал меня. А я ничего не понимал. Я и сейчас ничего не понимаю. Почему ты так делал? Почему? – Эдди глубоко вздохнул. – Я не знал, понятно тебе? Я не знал про твою жизнь, не знал, что произошло. Я не знал тебя. Но ты мой отец. И сейчас я все это прощаю, ладно? Ладно? Можем мы друг другу простить?

Голос его задрожал и вдруг стал тонким, стенающим, совсем не похожим на его прежний.

– ЛАДНО? ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?! – закричал он. И уже тише добавил: – Ты слышишь меня, папа? Папа!

Он наклонился ближе. Увидел грязные отцовские руки. И последнюю фразу произнес уже шепотом:

– Все починено.

Эдди стукнул кулаком по столу и сполз на пол. А потом поднял глаза и прямо перед собой, в проходе, увидел Руби, молодую и прекрасную. Она тряхнула головой, распахнула дверь и воспарила в нефритовое небо.

Четверг, 11.00

Кто должен был оплатить похороны Эдди? У него не осталось родственников. Он не давал никому никаких указаний. Его тело лежало в городском морге, там же находились его одежда и личные вещи: форменная рубашка, носки и ботинки, льняная кепка, обручальное кольцо, сигареты и ершики для прочистки курительных трубок – всем этим кому-то следовало распорядиться.

В конце концов, мистер Баллок, хозяин парка, заплатил по счету, вычтя деньги из последней полагавшейся Эдди зарплаты, которую тот уже не мог получить. Гроб был самый простой, деревянный. А церковь выбрали по местоположению – ближайшую к пирсу, – так как большинству пришедших на похороны предстояло потом вернуться на работу.

За несколько минут до церемонии пастор пригласил к себе Домингеса, принарядившегося по случаю похорон в темно-синий спортивного покроя пиджак и выходные черные джинсы.

– Вы не могли бы рассказать мне о каких-то отличительных чертах усопшего? – спросил пастор. – Насколько я знаю, вы работали с ним.

Домингес сглотнул. Он чувствовал себя не очень уверенно рядом со священнослужителями. Сжав руки, точно всерьез раздумывая над ответом, он заговорил негромко, как, с его точки зрения, полагалось в подобной ситуации.

– Эдди, – наконец произнес он, – очень любил свою жену. – Он опустил руки и поспешно добавил: – Правда, я никогда ее не видел.

Четвертый человек, которого Эдди встретил на небесах

Эдди не успел и глазом моргнуть, как очутился в маленькой круглой комнате. Горы исчезли, исчезло и нефритовое небо. Он почти касался головой оштукатуренного потолка. В этой выкрашенной в коричневый цвет комнате, незатейливой, как корабельная каюта, не было ничего, кроме деревянного табурета и овального зеркала на стене.

Эдди встал перед зеркалом. Но его силуэта в зеркале не было. В нем отражалась только комната, которая вдруг увеличилась в размерах, и в ней появилось множество дверей. Эдди обернулся.

Потом закашлялся.

Звук кашля поразил его, точно исходил не из его, а чьей-то чужой груди. Он снова закашлялся тяжелым, раскатистым кашлем, словно в его легких давно пора было навести порядок.

Когда же это с ним случилось? – подумал Эдди. Он коснулся своего лица – кожа явно изменилась с тех пор, как он был с Руби. Она стала тоньше и суше. Его тело, еще недавно – при встрече с капитаном – тугое, как натянутая резина, теперь было вялым, по-старчески дряблым.

Тебе предстоит встретиться еще с двумя, сказала Руби. А что потом? Он почувствовал тупую боль в пояснице. Больная нога затекла. Эдди догадался, что с ним сейчас происходит то же, что случалось всякий раз, когда он переходил на новый уровень небес. Он все больше и больше увядал.


Он подошел к одной из дверей и распахнул ее. И вдруг оказался во дворе дома, которого он никогда прежде не видел, в совершенно незнакомом месте, похоже, на чьей-то свадьбе. На зеленой лужайке толпились гости с серебряными тарелками в руках. В дальнем углу лужайки виднелась арка, обвитая красными цветами и ветвями березы, а в противоположном углу лужайки была дверь, через которую Эдди только что вошел. В толпе людей стояла невеста, молодая и хорошенькая; она вынимала из золотистых волос гребень. Жених был долговязый и худой. На нем был черный свадебный костюм, в руке он держал шпагу, на острие которой было надето кольцо. Он наклонил шпагу перед невестой, и та, под радостные возгласы гостей, взяла кольцо. Эдди слышал голоса гостей, но не мог понять, на каком они говорят языке. На немецком? На шведском?

Эдди снова закашлялся. Гости посмотрели в его сторону. Казалось, все они улыбаются, но улыбки эти почему-то его испугали. Эдди поспешно попятился к двери, через которую вошел, чтобы вернуться в круглую комнату. Однако оказался не там, а на другой свадьбе, на этот раз ее устроили не во дворе, а в помещении, в большом зале. Эдди показалось, что гости были испанцами. У невесты в волосах был оранжевый цветок. Она танцевала то с одним гостем, то с другим, и каждый вручал ей мешочек с монетами.

Эдди не смог сдержаться и снова закашлялся. Кое-кто из гостей посмотрел в его сторону, и он опять ретировался через дверь и снова попал на свадьбу, на этот раз, похоже, африканскую, где гости лили вино на землю, а новобрачные, взявшись за руки, прыгали через метлу. Следующая дверь привела Эдди на китайскую свадьбу, где под радостные возгласы гостей устраивали фейерверки. Очередная дверь привела его еще на одну свадьбу, вероятно, французскую, где новобрачные пили из чаши с двойными ручками.

Сколько же это будет продолжаться? – подумал Эдди. На всех этих свадьбах озадачивало то, что не видно было ни машин, ни автобусов, ни лошадей, ни повозок – непонятно было, как все сюда добрались. И похоже, никого не волновало, как они отсюда выберутся. Гости бродили по кругу, и с ними Эдди, которому все улыбались, но с которым никто не заговаривал, в точности как на тех немногих свадьбах, на которых он побывал в свое время на земле. Но его это устраивало. На свадьбах, по мнению Эдди, было немало неловких минут, например, когда гостей приглашали танцевать или просили поднять невесту, сидящую на стуле. В такие минуты Эдди казалось, что нога его раскалялась и что все присутствующие это видели.

Из-за этого Эдди редко ходил на всякие празднества, а если и попадал туда, то по большей части держался особняком, а чтобы как-то скоротать время, выходил покурить на стоянку машин. Правда, довольно долго ему не к кому было ходить на свадьбу. Но в последние годы его жизни работавшие с ним подростки повзрослели, начали вступать в брак, и ему снова пришлось доставать из платяного шкафа выцветший костюм и надевать рубашку с воротничком, больно врезавшимся в толстую шею. К тому времени раненая нога Эдди деформировалась, колено поразил артрит, и он так сильно хромал, что его уже не просили участвовать ни в общих танцах, ни в зажигании свечей. Его считали одиноким, замкнутым стариком, от которого уже ничего не ждали – разве что улыбку, когда фотограф подходил к столу, за которым он сидел с другими гостями.

А теперь в своей рабочей одежде он переходил от свадьбы к свадьбе, от одного торжества к другому, от одного языка, торта и музыки к другому языку, торту и музыке. Схожесть свадеб ничуть не удивляла Эдди. Он и прежде думал, что свадьбы во всех краях похожи. Чего он действительно не мог понять, так это того, какое отношение все эти свадьбы имеют к нему.

Эдди переступил очередной порог и на этот раз оказался в итальянской деревне. Вокруг на холмах виднелись виноградники и сельские постройки из известкового туфа. У большинства мужчин были влажные, зачесанные назад черные волосы, а у женщин темные глаза и прекрасные лица. Эдди отыскал себе место возле стены и оттуда принялся наблюдать за женихом и невестой, которые ручной пилой распиливали бревно. Звучала музыка – флейты, скрипки, гитары, – и гости закружились в безумном вихре тарантеллы. Эдди попятился, и вдруг взгляд его упал туда, где толпа редела.

Подружка невесты, в длинном бледно-сиреневом платье и вышитой соломенной шляпке, с корзиночкой засахаренного миндаля в руке, медленно двигалась в толпе гостей. Издалека казалось, что ей лет двадцать.

– Per l’amaro е il dolce?… – спрашивала она, предлагая сладости. – Per l’amaro е il dolce? Per l’amaro е il dolce?

При звуке ее голоса Эдди задрожал. Покрылся испариной. Ему захотелось бежать без оглядки, но ноги словно вросли в землю. Девушка шла прямо к нему. Из-под полей шляпки, увитой бумажными цветами, она взглянула на него.

– Per l’amaro е il dolce? – Она улыбнулась и протянула ему миндаль. – В горечи и в сладости?

Темные волосы упали ей на глаза, и сердце Эдди чуть не выпрыгнуло из груди. Губы его медленно приоткрылись, и из самой глубины его существа мало-помалу потянулся звук – начало имени, того единственного, что приводило его в подобное состояние. Он упал на колени.

– Маргарет… – прошептал он.

– В горечи и в сладости, – повторила она.

Сегодня у Эдди день рождения

Эдди с братом сидят в ремонтной мастерской.

– Это, – гордо произносит Джо, держа в руках дрель, – новейшая модель.

На Джо клетчатая спортивная куртка и черно-белые кожаные туфли. Эдди считает, что Джо одет слишком модно – а модно, в его представлении, значит «выпендрежно». Но ведь Джо теперь коммивояжер в компании, торгующей хозяйственными товарами, и Эдди, что годами носит одно и то же, ему не судья.

– Да, сэр, – продолжает Джо. – И еще вот что: она работает от батарейки.

Эдди осторожно берет в руки батарейку, маленькую вещицу под названием «Никелевый кадмий». Трудно поверить в ее реальность.

– Включи, – говорит Джо, протягивая Эдди дрель.

Эдди нажимает кнопку. Дрель взрывается грохочущим визгом.

– Здорово, а? – кричит Джо.

В то утро Джо рассказывает Эдди о своей новой зарплате. Она в три раза больше, чему Эдди. Потом Джо поздравляет Эдди с повышением: он теперь будет главным по ремонтным работам на «Пирсе Руби» – должность, которую когда-то занимал их отец. Эдди хочется ответить ему: «Если ты считаешь, что это такая прекрасная работа, почему бы тебе самому на нее не пойти, а я бы пошел на твою?» Но он этого не говорит. Эдди никогда не говорит о том, что его по-настоящему волнует.

– Привет! Кто-нибудь тут есть?

В дверях стоит Маргарет, в руках у нее скрученные в рулончик оранжевые билетики. Эдди, как обычно, скользит взглядом по ее лицу, по ее оливковой коже, по кофейного цвета глазам. Этим летом Маргарет стала кассиршей на «Пирсе Руби» и теперь носит традиционную форму работников парка: белая рубашка, красный жилет, черные бриджи, красный берет, а чуть ниже ключиц – нашивка с ее именем. От одного вида этой нашивки у Эдди портится настроение, а еще больше от того, что рядом стоит его преуспевающий братец.

– Покажи ей дрель, – говорит Джо, поворачиваясь к Маргарет. – Она работает от батарейки.

Эдди давит на кнопку. Маргарет зажимает уши.

– Да она громче твоего храпа, – говорит она.

– О-хо-хо! – со смехом кричит Джо. – 0-хо-хо! Что, попался?

Эдди смущенно опускает глаза, а потом смотрит на улыбающуюся Маргарет.

– Можешь выйти на улицу? – спрашивает она.

Эдди в ответ машет дрелью:

– Я же работаю.

– На одну минутку, хорошо?

Эдди медленно поднимается и вслед за ней выходит из мастерской. Солнце бьет ему прямо в лицо.

– СЧАСТЛИ-ИВОГО ДНЯ РО-ОЖДЕНИЯ, МИС-СТЕР ЭДДИ! – хором выкрикивает группа ребятишек.

– Хорошо, пусть так и будет, – говорит Эдди.

– Так, ребята, вставьте свечи в торт! – кричит Маргарет.

Дети стремглав бегут к стоящему неподалеку складному столику, на котором возвышается прямоугольный, со сливочной начинкой, торт. Маргарет наклоняется к Эдди и шепчет ему на ухо:

– Я обещала им, что ты разом задуешь все тридцать восемь свечей.

Эдди усмехается. Он наблюдает, как его жена управляется с детьми. Его всегда радует то, как легко она находит с ними общий язык, и удручает, что она не может их рожать. Один врач сказал, что это из-за нервов. Другой – что она слишком поздно на это решилась, ей надо было рожать до двадцати пяти. В конце концов у них уже не осталось денег на докторов.

А теперь Маргарет уже почти год как говорит с ним о том, чтобы взять ребенка на воспитание. Она пошла в библиотеку. Принесла домой необходимые документы. Эдди сказал ей, что они теперь для этого слишком старые. На что она спросила:

– Кто же может быть для ребенка слишком стар?

Эдди обещал подумать.

– Готово! – кричит Маргарет, стоящая рядом со столиком. – Давай, мистер Эдди! Задувай! Ой, погоди, погоди…

Она опускает руку в сумку и достает фотоаппарат, замысловатое приспособление с круглой вспышкой.

– Шарлин дала мне им попользоваться. Это «Полароид».

Маргарет готовится к фотографированию, Эдди склоняется над тортом, дети, сгрудившиеся вокруг него, с восхищением смотрят на тридцать восемь горящих огоньков. Один мальчишка тычет пальцем Эдди в бок:

– Погаси их все, ладно?

Эдди смотрит на торт. От глазировки почти ничего не осталось – она вся истыкана детскими пальцами.

– Сделаем, – говорит Эдди, не сводя взгляда с жены.

Эдди пристально посмотрел на молодую Маргарет.

– Это не ты, – сказал он.

Маргарет опустила корзинку с миндалем. Грустно улыбнулась. Позади них плясали тарантеллу. За лентой белесых облаков угасало солнце.

– Это не ты, – повторил Эдди.

Танцоры кричали «сладко!» и били в бубны. Она протянула ему руку. Эдди мгновенно, не задумываясь потянулся к ней, точно ловя падающий предмет. Их руки встретились, и Эдди почувствовал нечто совершенно незнакомое: будто его собственную плоть обернули в иную плоть, мягкую и теплую, немного щекочущую. Маргарет опустилась на пол рядом с ним.

– Это не ты, – сказал Эдди.

– Это я, – прошептала она.

Сла-адко-о!

– Это не ты, это не ты, это не ты, – бормотал Эдди и, уронив голову ей на плечо, заплакал – впервые с тех пор, как умер.


Их собственная свадьба состоялась накануне Рождества на втором этаже тускло освещенного китайского ресторанчика под названием «У Сэмми Хона». Владелец ресторанчика Сэмми согласился сдать им зал на этот вечер, понимая, что посетителей в любом случае будет мало. Эдди собрал все оставшиеся после армейской службы деньги и оплатил счет за жареную курицу, китайские овощи, портвейн и услуги аккордеониста. Стулья, на которых гости сидели во время церемонии, нужны были и для праздничного обеда, так что, едва молодые произнесли брачные клятвы, официанты попросили гостей встать и, забрав стулья, понесли их вниз к обеденным столам. Аккордеониста же посадили на табурет. Много лет спустя Маргарет шутила, что единственное, чего их свадьбе не хватало, так это игры в лото.

Когда с едой было покончено, молодым вручили несколько маленьких подарков, произнесли заключительный тост и аккордеонист спрятал инструмент в футляр. Эдди и Маргарет вышли из ресторана через главный вход. Моросил холодный дождь, до дома было недалеко, и жених с невестой пошли пешком. Маргарет поверх свадебного платья надела толстый розовый свитер. На Эдди был белый пиджак и рубашка с врезавшимся в шею воротником. Держась за руки, они брели сквозь потоки света уличных фонарей. Все вокруг казалось застегнутым на все пуговицы.


Люди говорят: «Они нашли любовь», – словно любовь – предмет, спрятанный в укромном месте. Но ведь любовь принимает самые разные формы, и у каждой пары она своя, не похожая на чью-то другую. Так что люди находят свою особую любовь. И Эдди нашел такую любовь с Маргарет, любовь благодарную, глубокую, но сдержанную, а главное, в чем Эдди был уверен, – незаменимую. Когда Маргарет умерла, жизнь его стала совершенно бесцветной, словно его сердце заснуло.

А теперь Маргарет снова явилась, и такая молодая, как в дни, когда они поженились.

– Пойдем со мной, – сказала она.

Эдди попытался подняться, но больная нога подвернулась. Маргарет с легкостью подняла его.

– Твоя нога, – сказала она, с нежностью разглядывая поблекший шрам. А потом подняла глаза и потрогала волосы за его ушами. – Седые, – сказала она, улыбаясь.

У Эдди язык прилип к нёбу. Единственное, на что он был сейчас способен, – не сводить с Маргарет глаз. Она была точно такой, какой он ее помнил, или, пожалуй, еще красивее, так как, по его воспоминаниям, последние годы жизни она была уже немолодой, страдающей женщиной. Он стоял возле нее безмолвный. Вдруг она прищурилась, а ее губы тронула озорная улыбка.

– Эдди, – насмешливо спросила Маргарет, – неужели ты так быстро забыл, как я выгляжу?

Эдди сглотнул.

– Никогда я не забывал.

Маргарет едва дотронулась до лица Эдди, и по всему его телу разлилось тепло. Она указала на деревню и танцующих гостей.

– Одни только свадьбы, – весело сказала она. – Это был мой выбор. Свадьбы и свадьбы за каждой дверью. О, Эдди, это никогда не меняется: где бы то ни было на белом свете, когда жених поднимает вуаль и невеста надевает кольцо, в их глазах сияет будущее. Они искренне верят, что их любовь и брак будут необыкновенными. – Маргарет улыбнулась. – Ты думаешь, и у нас так было?

Эдди не знал что ответить.

– У нас был аккордеонист, – сказал он.

* * *

Они шли по дорожке, посыпанной гравием, удаляясь от празднества. Музыка уже звучала тихим, далеким фоном. Эдди хотелось рассказать Маргарет обо всем, что он уже увидел, обо всем, что с ним произошло. Он хотел расспросить ее о каждой мелочи и поговорить обо всем важном. Внутри его все бурлило и клокотало. Он не знал, с чего начать.

– С тобой это тоже было? – наконец спросил он. – Ты встретила пятерых?

Она кивнула.

– Других пятерых? – уточнил он.

Маргарет снова кивнула.

– И они все объяснили тебе? И это было для тебя важно?

Она улыбнулась.

– Очень важно. – Она тронула его за подбородок. – А потом я ждала тебя.

Эдди внимательно вгляделся в ее глаза. В ее улыбку. Он думал о том, было ли ее ожидание таким же, как его собственное.

– Что ты знаешь… обо мне? Я имею в виду, что ты знаешь обо мне с тех пор…

Он никак не мог решиться произнести это.

– …с тех пор, как ты умерла.

Маргарет сняла соломенную шляпку и отбросила со лба густые локоны.

– Я знаю обо всем, что происходило, когда мы были вместе… – Она сжала губы. – А теперь я знаю, почему это происходило… – Она приложила руки к груди. – И еще я знаю… что ты меня очень любил.

И тут она взяла его руку, и он почувствовал нежное тепло.

– Но я не знаю, как ты умер, – сказала она.

Эдди на минуту задумался.

– Я тоже не знаю, – сказал он. – Там была девочка, маленькая девочка, она оказалась рядом с этим аттракционом, с ней могло случиться несчастье…

Маргарет смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она казалась такой молодой. Рассказать жене о дне своей смерти было намного труднее, чем думал Эдди.

– Знаешь эти аттракционы, эти новые аттракционы, совсем не такие как прежде – им теперь надо лететь со скоростью тысяча миль в час. Так вот, кабинка этого аттракциона стала падать, гидравлика должна была ее остановить, медленно спустить вниз, но что-то разрезало кабель, и кабинка оборвалась, я до сих пор не понимаю, но кабинка упала потому, что я велел ее отпустить, то есть я сказал Доми – это парень, что теперь со мной работает – это не его вина, но я сказал ему, а потом я пытался остановить ее, но он меня не слышал, а эта девочка сидела прямо там, и я пытался дотянуться до нее… Я хотел спасти ее. Я чувствовал ее ручки, но потом…

Он замолчал. Маргарет кивнула: говори, говори. Эдди глубоко вздохнул.

– С тех пор как я здесь, ни разу столько много не говорил, – признался он.

Маргарет кивнула и улыбнулась нежной улыбкой. Его обдало волной грусти, глаза увлажнились, и вдруг он почувствовал: все, о чем он только что говорил, не имеет никакого значения – ни его смерть, ни парк, ни толпа, которой он кричал: «Все прочь!» И зачем он только вспоминал об этом? Что он такое сейчас делал? Неужели он действительно с ней? И словно потаенная скорбь, что, поднимаясь из неведомых глубин, сжимает сердце, все его прежние чувства вдруг разом хлынули в душу, губы задрожали, и его захлестнул поток всех невосполнимых потерь. Он смотрел на свою жену, свою мертвую жену, свою молодую жену, свою пропавшую жену, свою единственную жену, и он не хотел больше на нее смотреть.

– О Господи, Маргарет, – прошептал он. – Прости меня, прости меня. Как мне сказать это? Как мне сказать? Как мне сказать?… – Он закрыл лицо руками и все-таки произнес то, что говорят все: – Мне так тебя не хватало.

Сегодня у Эдди день рождения

На ипподроме толпа людей. Лето. На женщинах соломенные шляпки, мужчины курят сигары. Эдди и Ноэл ушли пораньше с работы, чтобы рискнуть в «двойной ставке» на 39 – столько лет сегодня исполняется Эдди. Они сидят на покосившейся скамейке. У ног, среди выброшенных билетов, стоят их бумажные стаканчики с пивом.

Эдди уже выиграл первый забег дня. Поставил половину выигрыша на второй и тоже выиграл – с ним такое произошло впервые в жизни. У него теперь двести девять долларов. Дважды проиграв ставки поменьше, Эдди в шестом забеге поставил все деньги на одну лошадь потому, что они с Ноэлом в запале так рассудили: Эдди пришел сюда с почти пустыми карманами, отчего ж ему отсюда и не уйти так же, как он пришел?

– Сам подумай, – говорит Ноэл, – если выиграешь, у тебя будет куча денег для малыша.

Звенит гонг. Лошади стартуют. Они несутся на дальнем от зрителей прямом прогоне, и их шелковистые гривы сверкают при каждом рывке вперед. Эдди поставил на номер восемь, лошадь по кличке Джерси Финч, не такая уж плохая ставка, и тем не менее при упоминании Ноэла о «малыше» – Эдди и Маргарет решили усыновить ребенка – ему становится стыдно. Деньги бы им пригодились. И зачем он только играет?

Зрители встают. Лошади на последней прямой. Джерси Финч отделяется от других и переходит на галоп. Одобрительные крики сливаются с грохотом копыт. Ноэл орет. Эдди сжимает в руке билет. Он волнуется больше, чем ему хотелось бы. Кожа его становится бугристой. Одна из лошадей вырывается вперед.

Джерси Финч!

Теперь у Эдди почти восемьсот долларов.

– Надо позвонить домой, – говорит он.

– Ты все испортишь, – возражает Ноэл.

– О чем ты?

– Только кому скажешь, и твоей удачи как не бывало.

– Ты спятил.

– Не делай этого.

– Я позвоню ей. Она обрадуется.

– Не обрадуется она.

Эдди идет к телефонному автомату и бросает пятицентовую монету. Маргарет снимает трубку. Эдди сообщает ей новость. Ноэл был прав. Она не обрадовалась. Она говорит ему, чтобы он шел домой. Он отвечает ей, чтобы она перестала им командовать.

– У нас скоро будет ребенок, – сердится она. – Ты не можешь себя так вести и дальше.

Эдди бросает трубку. Уши его горят. Он возвращается к Ноэлу, который стоит возле перил и ест земляные орехи.

– Можешь не рассказывать, – усмехается Ноэл.

Они идут к окошку ставить на другую лошадь.

Эдди вынимает деньги из кармана. Его раздирают противоречивые чувства: он уже не хочет больше играть, но в то же время хочет этого еще сильнее, чем прежде, чтоб можно было, придя домой, бросить деньги на кровать и сказать жене: «На, купи себе все, что хочешь».

Ноэл видит, как он просовывает деньги в окошечко. На его лице изумление.

– Знаю-знаю, – говорит Эдди.

Чего он не знает, так это того, что Маргарет, не имея возможности позвонить ему, решает ехать на ипподром и найти его там. Она расстроена их ссорой – ведь сегодня его день рождения – и хочет перед ним извиниться, и еще она хочет его остановить. Она знает, что Ноэл, как уже было не раз, начнет настаивать, чтобы они остались до закрытия, – Ноэл такой. И так как ипподром всего в десяти минутах езды от их дома, Маргарет хватает сумку, садится за руль их старенького «нэш-рэмблера» и едет по Океанской парковой автостраде. Поворачивает направо на Лecmep-cmpum. Солнце село, и небо залито его отблесками. Большинство машин едут ей навстречу. Она подъезжает к эстакаде над Лестер-стрит, по которой зрители когда-то подходили к ипподрому: вверх по ступеням, по эстакаде, а потом по ступеням вниз, – пока хозяева ипподрома не заплатили городу, чтобы там поставили светофор. Эстакадой теперь почти никто не пользуется.

Но в этот вечер все по-другому. На эстакаде прячутся двое подростков, два семнадцатилетних пария, которые за несколько часов до этого сбежали из винного магазина, украв пять блоков сигарет и три пинты виски «Олд Харпер». Прикончив спиртное и накурившись всласть, они от скуки покачивают пустыми бутылками над ржавыми перилами эстакады.

– Думаешь, слабо? – спрашивает один из них.

– Думаю, слабо, – отвечает второй.

Первый выпускает из рук бутылку, и они оба, пригибаясь, прячутся за металлической решеткой посмотреть, что будет. Бутылка падает на асфальт и разбивается вдребезги.

– У-у-у! – кричит второй. – Видел?

– Ты, слабак, бросай теперь свою.

Второй держит в вытянутой руке бутылку, метя в редкие машины в правом ряду. Он покачивает бутылкой из стороны в сторону, пытаясь рассчитать бросок так, чтобы бутылка упала между машинами. Делает он это с видом артиста, выполняющего сложный трюк.

Парень разжимает пальцы. На его губах легкая улыбка.

Внизу, в сорока футах от них, Маргарет даже не думает посмотреть наверх, ее не заботит то, что происходит на эстакаде, она не думает ни о чем, кроме того, что Эдди надо забрать с ипподрома, пока у него остались хоть какие-то деньги. Она размышляет о том, в каком секторе ипподрома его искать, даже в тот миг, когда бутылка из-под виски «Олд Харпер» врезается в ее ветровое стекло и оно разлетается брызгами осколков. Машина виляет в сторону и на полной скорости врезается в железобетонный разделитель дороги. Тело Маргарет, точно кукольное, взлетает в воздух, с силой ударяется о дверцу машины, о приборную панель, о руль, повреждая ей печень и ломая руку; а удар в голову так силен, что Маргарет мгновенно отключается от окружающего мира. Она не слышит ни визга автомобильных шин, ни автомобильных гудков. Не слышит удаляющегося звука резиновых подметок, мелькающих на эстакаде Лестер-стрит, – прочь, в темень ночи.

Любовь, словно дождь с небес, орошает и пропитывает радостью жизнь любящих людей. Но иногда злой, палящий зной жизни высушивает ее, и, чтобы любовь не погибла, приходится подпитывать ее корни.

Автомобильная авария на Лестер-стрит привела Маргарет в больницу. Полгода она была прикована к постели. Поврежденная печень в конце концов пришла в норму, но расходы на лечение стоили им усыновления ребенка. Малыша, которого они надеялись принять в свою семью, отдали другим людям. О том, кто был в этом виноват, никогда не говорилось: невысказанные обвинения, точно темная тень, витали над ними. Маргарет стала молчаливой. Эдди целиком отдался работе. Тень заняла место возле обеденного стола, и они ели в ее постоянном присутствии под унылое позвякивание вилок о тарелки. Говорили они друг с другом только о мелочах. Свою любовь они будто зарыли глубоко в землю. Эдди никогда больше не играл на скачках. Любой разговор с Ноэлом за завтраком теперь стоил им большого труда, и отношения их постепенно сошли на нет.

В парке развлечений в Калифорнии появились первые стальные конструкции, которые можно было гнуть под резким углом, превращая в крутые повороты. С прежними, деревянными, это было сделать невозможно. И почти канувшие в небытие «американские горки» снова вошли в моду. Владелец парка мистер Баллок заказал для «Пирса Руби» такую стальную модель и поручил Эдди руководить ее установкой. Эдди то и дело рявкал на рабочих, проверяя каждый их шаг. Он не доверял этой скоростной штуковине. Да и кто придет в восторг от угла в шестьдесят градусов? И все же эта работа отвлекала его.

«Звездную эстраду» снесли. И аттракцион «Молния» тоже. И «Туннель любви», который молодежь сочла слишком старомодным. А через несколько лет построили новый «лодочный» аттракцион «Бревно в потоке», который, к удивлению Эдди, стал очень популярен. Посетители аттракциона спускались в лодках по желобу с водой и падали в огромный бассейн. Эдди никак не мог понять, почему людям так нравится мокнуть именно в этом бассейне, когда под боком, в трехстах ярдах от них, океан, и тем не менее он работал на этом аттракционе: стоя босым в воде, следил, чтобы лодки не отклонялись от курса.

Прошло время, Эдди и Маргарет снова начали разговаривать друг с другом. Однажды вечером Эдди даже вновь предложил взять на воспитание ребенка, на что Маргарет, потерев лоб, сказала:

– Мы теперь слишком старые.

– Кто же может быть слишком стар для ребенка? – удивился Эдди.

Прошли годы. Ребенка они так и не завели, раны их постепенно зарубцевались, а дружеское общение заполнило пустоту – отсутствие того, другого, существа. По утрам Маргарет готовила Эдди гренки и кофе, а он отвозил ее на работу в химчистку, а потом возвращался на пирс. Иногда ее отпускали с работы пораньше, и они ранним вечером прогуливались по променаду, следуя его рабочим маршрутом: катались на карусельных лошадках или окрашенных желтой краской грейферах, и Эдди объяснял жене, как работают роторы и кабели, то и дело прислушиваясь к шуму мотора.

Однажды июльским вечером, посасывая фруктовые леденцы, они гуляли по берегу, их босые ноги увязали в мокром песке. И вдруг, оглянувшись вокруг, обнаружили, что старше их на пляже никого нет.

Маргарет сказала что-то о костюмах бикини, в которых были молоденькие девушки, и о том, что она бы никогда не решилась надеть бикини. И Эдди ответил, что девушкам повезло, ведь, если бы она решилась, все мужчины смотрели бы только на нее. И хотя Маргарет в то время было за сорок, она уже раздалась в бедрах и ее глаза окружала сеточка морщинок, она с благодарностью посмотрела на Эдди, на его кривой нос и тяжелую челюсть. Поток их любви снова лился с небес, орошая и пропитывая их насквозь, словно воды океана, плескавшегося у их ног.


А три года спустя Маргарет стояла на кухне в их квартире и готовила куриные котлеты. В этой квартире они продолжали жить все это время, еще много лет после смерти матери Эдди, потому что, как говорила Маргарет, эта квартира напоминала ей молодость, и еще потому, что из ее окна была видна старая карусель. И вдруг ни с того ни с сего пальцы ее правой руки непроизвольно разжались, не в силах что-либо удержать. Котлета выскользнула из ладони. Упала в раковину. Рука задрожала. Дыхание участилось. Маргарет мгновение смотрела на свою застывшую руку, которая, казалось, принадлежала кому-то другому, державшему огромный кувшин.

Все вокруг закружилось.

– Эдди! – вскрикнула она.

К приходу Эдди она уже лежала без сознания.

У Маргарет, как определили врачи, в мозгу была опухоль, и ее угасание теперь походило на угасание любого человека в таком же положении: она проходила лечение, которое лишь смягчало течение болезни. Пучками выпадали волосы, утренний шум аппаратов радиационного облучения сменялся вечерней рвотой в больничной уборной.

А в последние дни, когда рак окончательно взял верх, врачи не находили ничего лучшего, как повторять: «Не напрягайтесь, отдыхайте». А когда она задавала вопросы, сочувственно кивали, точно их кивки были капающим из капельницы лекарством. Она понимала, что так было положено – вежливостью подменять беспомощность, но когда один из врачей посоветовал «привести в порядок все дела», она попросила, чтобы ее выписали из больницы. Не столько даже попросила, сколько потребовала.

Эдди помог ей подняться по лестнице и, пока она оглядывала квартиру, повесил ее пальто. Она хотела что-нибудь приготовить, но Эдди усадил ее и поставил на огонь воду для чая. Накануне он купил бараньи котлеты и теперь худо-бедно управлялся с обедом, на который пригласил еще нескольких друзей и сослуживцев, большинство которых, увидев землистое лицо Маргарет, восклицали нечто вроде: «Смотрите, кто вернулся!» – будто это была вечеринка по поводу ее возвращения из путешествия, а не прощальный обед.

Они ели картофельное пюре, а на десерт – шоколадные пирожные, и, когда Маргарет выпила вторую рюмку вина, Эдди принес новую бутылку и налил ей третью.

Через три дня она проснулась с криком. В предрассветном молчании Эдди повез ее назад в больницу. По дороге они перебрасывались короткими фразами, обсуждая, что будут делать врачи и кому Эдди должен позвонить. И хотя Маргарет сидела рядом с ним, Эдди ощущал ее во всем, что его окружало: в руле машины, в педали газа, в движении своих глаз, в пощипывании горла. Всем своим существом он пытался ее удержать.

Ей было сорок семь.

– Ты взял карточку? – спросила она.

– Карточку?… – Эдди рассеянно посмотрел на нее.

Маргарет глубоко вздохнула и закрыла глаза, а когда она снова заговорила, голос ее совсем ослаб, словно этот вздох ей многого стоил.

– Страховую карточку, – хрипло сказала она.

– Да-да, – торопливо подтвердил он. – Я взял карточку.

Они въехали на стоянку, и Эдди выключил мотор. Вдруг воцарилась поразительная тишина. Стал слышен малейший звук: легкое трение одежды о кожаное сиденье, дребезжание металлической ручки дверцы, шелест ветра за окном, звук шагов на асфальте, звяканье ключей.

Эдди открыл дверцу и помог Маргарет выйти из машины. Она втянула голову в плечи и сжалась, словно промерзшее дитя. Волосы упали ей на лицо. Она вдохнула воздух и устремила взгляд к горизонту. А потом жестом позвала Эдди и кивком указала ему на видневшийся вдали огромный белый аттракцион с болтающимися на нем красными кабинками, напоминавшими елочные игрушки.

– Видно даже отсюда, – сказала она.

– Колесо обозрения? – спросил Эдди.

Она отвела взгляд.

– Наш дом.


Так как на небесах Эдди не спал, ему казалось, что с каждым, кого там встретил, он провел всего несколько часов. Правда, без сна, без захода и восхода солнца, приливов и отливов, без обедов и привычного распорядка дня как в этом можно было разобраться?

Когда он встретился с Маргарет, ему хотелось лишь одного – побыть с ней как можно дольше; и это время им было отпущено: в вечерней мгле, при солнечном свете и снова в вечерней мгле. Они переходили от одной свадьбы к другой и говорили обо всем, о чем ему хотелось. На шведской церемонии Эдди рассказал ей о своем брате Джо, который умер десять лет назад от инфаркта, всего через месяц после того, как купил новую квартиру во Флориде. На русской свадьбе Маргарет спросила, остался ли он жить в их старой квартире, и, когда он ответил, что да, она обрадовалась. Во время ливанской свадьбы, проходившей в деревне на свежем воздухе, он рассказал Маргарет о том, что произошло с ним на небесах, и ему казалось, что она, хотя и слушала его внимательно, как будто обо всем этом уже знала. Эдди рассказал ей историю Синего Человека и о том, почему одни умирают, оставляя других жить, рассказал о капитане и его жертве. А когда Эдди заговорил об отце, Маргарет вспомнила, как вечер за вечером он проводил в бессильной злобе на отца, измученный его молчанием. И когда Маргарет услышала от Эдди, что он помирился с отцом, лицо ее преобразилось, а у него впервые за долгие годы на душе стало легко и тепло – ему удалось-таки доставить жене радость.

* * *

А потом Эдди рассказал Маргарет о переменах на «Пирсе Руби»: о том, как снесли старые аттракционы, как незамысловатую музыку в галерее игровых автоматов сменил грохочущий рок-н-ролл, рассказал о штопорных поворотах на «американских горках» и зависающих над бездной кабинках и о том, как «комнаты страха», где раньше то и дело посетители натыкались на покрытые светящейся краской скелеты, теперь заполнены видеоэкранами, будто без остановки смотришь телевизор.

И еще он рассказал ей о новых названиях. Никаких больше «ковшей» или «кувыркающихся жуков». Теперь только одни «бураны», «вихри», «головоломки» и «суперпушки».

– О чем такие названия говорят? Странные они, правда? – спросил Эдди.

– Говорят о том, – ответила она задумчиво, – что наши времена уже прошли.

Эдди подумал, что именно это он и чувствовал все последние годы.

– Мне надо было работать в каком-то другом месте, – сказал он. – До чего обидно, нам так и не удалось выбраться с тобой оттуда. Из-за отца. Из-за ноги. После войны я чувствовал себя все время каким-то жалким.

По лицу Маргарет проскользнула тень грусти.

– А что случилось, – спросила она, – во время войны?

Он никогда ей толком не рассказывал. Все и так казалось ясным. В те дни солдаты делали то, что им было положено, а вернувшись с войны, ни о чем не рассказывали. Сейчас Эдди думал о тех, кого убил. Думал об охранниках. Думал о том, что его руки в крови. Будет ли он когда-нибудь прощен?

– Я там потерял себя, – признался он.

– Это не так, – сказала Маргарет.

– Так, – прошептал он.

И она ничего больше не добавила.

Там, на небесах, время от времени они ложились друг рядом с другом. Но не спали. Маргарет говорила, что на земле, когда засыпаешь, могут присниться твои небеса, и эти сны помогают их сотворить. Но сейчас эти сны им были ни к чему.

Эдди наклонялся над Маргарет, зарывался в ее волосы и глубоко вдыхал их аромат. Как-то раз он спросил Маргарет, знает ли Бог, что он на небесах. Маргарет улыбнулась и сказала: «Конечно, знает». И тогда Эдди признался ей, что всю свою жизнь он или прятался от Бога, или считал, что Бог его не замечает.

Четвертый урок

Наконец, после всех разговоров, Маргарет повела Эдди назад, в маленькую круглую комнату. Она села на табурет и сплела пальцы. Повернулась к зеркалу, и Эдди увидел в нем ее отражение. Ее, но не свое собственное.

– Это место, где невеста ожидает начала церемонии, – сказала Маргарет, приподнимая волосы и вглядываясь в отражение, но как бы уносясь мыслями прочь. – В эту минуту думаешь о том, что тебе предстоит. О том, кого ты выбираешь. О том, кого будешь любить. И эта минута может быть такой прекрасной.

Она повернулась к нему.

– Тебе пришлось жить много лет без любви, верно?

Эдди ничего не ответил.

– Тебе казалось, что у тебя ее отобрали, что я покинула тебя слишком рано.

Он опустил голову и видел теперь только ее сиреневое платье.

– Ты и вправду ушла слишком рано, – сказал он.

– Ты был зол на меня.

– Нет.

Глаза ее вспыхнули.

– Ладно. Был зол.

– На все это была причина, – сказала она.

– Какая причина?! – воскликнул он. – Какая могла быть причина? Ты умерла. Тебе было сорок семь. Ты была лучшая из всех, кого мы знали, и ты умерла и потеряла все. И я потерял все. Я потерял единственную женщину, которую любил.

Она взяла его руки в свои.

– Нет, не потерял. Я всегда была рядом с тобой. И ты по-прежнему любил меня. Потерянная любовь – все равно любовь, Эдди. Она принимает другую форму, вот и все. Ты не видишь улыбки любимых людей, не можешь принести им еду или взъерошить волосы, не можешь с ними потанцевать. Но когда угасают одни ощущения, усиливаются другие. Память. Память становится твоим спутником. Ты ее лелеешь. Ты держишься за нее. Ты даже танцуешь с ней. Жизни рано или поздно приходит конец, – сказала Маргарет. – Жизни, но не любви.

Эдди вспомнил годы жизни после смерти жены: он словно все время заглядывал за забор. Он сознавал, что рядом течет иная жизнь, только ему уже в ней не было места.

– Мне никогда никто не был нужен, кроме тебя, – едва слышно сказал он.

– Я знаю, – отозвалась Маргарет.

– И я все еще был влюблен в тебя.

– Знаю, – кивнула она. – Я это чувствовала.

– Здесь? – спросил он.

– Даже здесь. – Она улыбнулась. – Вот до чего сильна бывает потерянная любовь.

Она встала и открыла дверь, и Эдди вслед за ней вошел в другую комнату. В этом слабо освещенном помещении стояли складные стулья, а в углу ее сидел аккордеонист.

– Эту комнату я оставила напоследок, – сказала Маргарет.

Она протянула руки к Эдди. И впервые за все время пребывания на небесах Эдди решился на то, чтобы самому сделать первый шаг: не обращая внимания на больную ногу и на свое резко негативное отношение к танцам, музыке и свадебным торжествам – что, как он понимал теперь, было вызвано одиночеством, – он подошел к своей жене.

– Единственное, чего тут не хватает, так это лото, – обнимая его за плечи, прошептала Маргарет.

Эдди усмехнулся и положил руку ей на талию.

– Можно мне тебя о чем-то спросить? – обратился он к Маргарет.

– Конечно.

– Почему ты выглядишь так, как в день нашей свадьбы?

– Я подумала, тебе это будет приятно.

Эдди на минуту задумался.

– А можно это изменить?

– Изменить? – Она казалась озадаченной. – На что?

– На то, что было в конце.

Маргарет понурилась:

– Я тогда была не очень-то привлекательной.

Эдди замотал головой, точно не соглашаясь с ней.

– Можно?

Она помедлила, а потом снова прижалась к нему. Аккордеонист заиграл знакомую мелодию. Маргарет, наклонясь к уху Эдди, запела без слов, и они медленно поплыли в танце, в привычном ритме, знакомом только им одним.

Ты вынудил меня тебя любить,

А я так не хотела.

А я так не хотела…

Ты вынудил меня тебя любить.

И ты ведь знал об этом,

И ты ведь знал об этом…

Когда Эдди снова посмотрел на нее, ей было уже сорок семь: сеть морщинок под глазами, поредевшие волосы, морщинистая кожа на подбородке. Она улыбнулась, и он улыбнулся в ответ, и для него она была, как всегда, прекрасна. Он закрыл глаза и впервые сказал то, о чем думал с минуты, как встретил ее на небесах:

– Я не хочу продолжать свой путь. Я хочу остаться здесь.

Когда он открыл глаза, его руки все еще ощущали тело Маргарет, но сама она исчезла, как и все, что их окружало.

Пятница, 15.15

Домингес нажимает кнопку лифта, и дверь с шумом закрывается. Внутренняя дверь совмещается с наружной. Кабинка дергается, и сквозь решетчатое окошко Домингес наблюдает за исчезающим из виду вестибюлем.

– Просто не верится, что этот лифт работает, – говорит Домингес. – Он, наверное, из прошлого века.

Мужчина позади него, адвокат по делам недвижимости, с деланным интересом едва заметно кивает. Он снимает шляпу – в лифте жарко, и он вспотел – и следит за лампочками, зажигающимися одна за другой на латунной панели. Сегодня это его третий визит. Еще один, и можно будет идти домой обедать.

– У Эдди вещей было немного, – замечает Домингес.

Адвокат хмыкает и вытирает лоб носовым платком.

– Значит, мы справимся быстро.

Лифт резко останавливается, дверь с шумом открывается, и они направляются к квартире 6В. Коридор весь обложен плиткой в черно-белую шашечку, сохранившейся еще с шестидесятых годов, и в нем пахнет едой – жареным картофелем с чесноком. Управляющий домом дает им ключ и одновременно предупреждает: следующая среда – последний срок. К этому времени квартиру надо освободить для нового жильца.

– Вот это да! – восклицает Домингес, открывая дверь и проходя в кухню. – Старик, а такой опрятный.

Раковина вымыта, все полки начисто протерты. «Господи, – думает Домингес, – у меня дома никогда так чисто не бывает».

– Финансовые бумаги? – спрашивает адвокат. – Отчеты из банка? Драгоценности?

Домингес представляет себе Эдди в драгоценностях и едва сдерживает хохот. Он вдруг ощущает, как ему не хватает старика. До чего непривычно, что его нет на пирсе, что не слышно его ворчливых приказаний и что никто не следит за работниками, точно ястреб. Они так и не вынули вещи из его шкафчика. Ни у кого не хватало духу. Все пожитки Эдди так и остались лежать в мастерской, будто он вот-вот вернется.

– Не знаю. Проверить в этой штуковине в спальне?

– В ящиках комода?

– Да. Я ведь тута был всего один раз. Мы с Эдди знакомы только по работе.

Домингес перегибается через стол и смотрит в кухонное окно. За окном видна старая карусель. Он смотрит на часы. Кстати, о работе, думает он.

Адвокат в спальне открывает верхний ящик комода. Отодвигает аккуратно свернутые носки и безупречно уложенную стопку белых трусов. Под ними солидного вида, обитый кожей ящичек. Адвокат рывком открывает его в надежде сразу найти то, что искал. Хмурится. Ничего стоящего. Ни банковских отчетов. Ни документов на страховку. Только черный галстук-бабочка, меню китайского ресторана, старая колода карт, письмо с военной медалью и выцветшая моментальная фотография: мужчина возле торта со свечками в честь дня рождения, окруженный детьми.

– Эй! – кричит из соседней комнаты Домингес. – Это то, что вам нужно?

Он заходит с пачкой конвертов, найденных в кухонном шкафу: одни присланы местным банком, другие – Обществом ветеранов.

Адвокат перебирает их в руке и, не глядя на Домингеса, говорит: «Годятся». Он вытаскивает из пачки один из отчетов и смотрит, сколько денег осталось на счете. А потом, как нередко случается во время подобных посещений, он мысленно поздравляет себя с тем, что у него-то самого есть и акции, и облигации, и солидные пенсионные отчисления. Просто стыд, к концу жизни не иметь ничего, кроме опрятной кухни, как у этого бедолаги.

Пятый человек, которого Эдди встретил на небесах

Бело. Кругом все бело. Ни земли, ни неба, ни горизонта между ними. Только чистая безмолвная белизна, беззвучная, как нескончаемый снегопад на рассвете.

Эдди не видно было ничего, кроме белизны. И не слышно было ничего, кроме собственного затрудненного дыхания, сопровождаемого эхом этого же дыхания. Он вдохнул – и услышал еще более громкий вдох. Он выдохнул – и эхо отозвалось выдохом.

Эдди зажмурился. Нет хуже тишины, когда знаешь, что ничто ее не прервет, и Эдди точно знал, что так и будет. Его жена исчезла. Ему отчаянно хотелось вернуть ее, хоть на минуту, хоть на полминуты, хоть на пять секунд, но до нее было не дотянуться, ее невозможно было позвать, ей нельзя было помахать рукой, даже нельзя было посмотреть на ее фотографию. У него было такое чувство, будто он скатился по ступеням и рухнул наземь. Душа была пуста. Ничего не хотелось. Он висел в пустоте, будто подвешенный на крюке, безжизненный и безвольный, точно из него выкачали все жизненные соки. И так он провисел день, а может, месяц. А может, столетие.

И только услышав тихий, тревожный звук, он пошевелился и открыл отяжелевшие веки. Он уже побывал на четырех уровнях небес и встретился с четырьмя людьми; и хотя каждый из них поначалу показался ему загадочным, интуиция подсказывала, что эта, последняя, встреча будет особенной.

Неясный звук послышался снова, теперь несколько громче, и Эдди, подчиняясь приобретенному за жизнь инстинкту самозащиты, сжал кулаки, при этом он правой рукой ухватил палку. Руки его были испещрены пятнами. Ногти были короткими и желтоватыми. Ноги были покрыты красноватой сыпью – опоясывающим лишаем, появившимся у него в последние дни пребывания на земле. Эдди неприятно было видеть эти признаки угасания, и он отвел взгляд. По всем человеческим понятиям, тело его было на пороге смерти.

Снова послышался шум: на этот раз тонкие, пронзительные крики, перемежаемые тишиной. Эдди уже слышал эти крики раньше в своей жизни, в ночных кошмарах, и его передернуло от воспоминаний: деревня, пожар, Смитти, и этот звук, визгливое гоготанье, всякий раз вырывавшееся из его горла, когда он пытался заговорить.

Эдди стиснул зубы, как будто таким образом можно было добиться тишины, но шум не стихал, точно невыключенная сигнализация, и тогда Эдди заорал в удушающую белизну:

– Что это? Чего вы хотите?

Тонкие, пронзительные крики отступили на задний план, уступив место новому, непонятному, беспрестанному грохоту, похожему на шум реки; белизна вдруг сжалась и превратилась в солнечное пятно, отраженное от переливающейся глади воды. Под ногами Эдди появилась земля. Его палка уткнулась во что-то твердое. Он стоял высоко на насыпи, бриз обдувал его лицо, а кожа от легкого тумана покрылась влажной глазурью. Он посмотрел вниз на реку и увидел источник этих криков и испытал такое облегчение, какое обычно испытывает человек, схвативший бейсбольную биту, а потом осознавший, что никто к нему в дом не ворвался. Этот шум – визг, свист, немолчный крик – был просто-напросто какофонией детских голосов. Тысячи детей играли, плескались в реке, орали и хохотали.

И это то, что мне все время снилось? – подумал Эдди. Все это время? Почему? Он внимательно вгляделся в их маленькие фигурки. Дети прыгали, бродили по воде, таскали ведра, перекатывались в высокой траве. В этой наблюдаемой им картине была некая безмятежность – ни единого признака грубости или жестокости, столь часто свойственных детям. И тут Эдди заметил кое-что еще. С ними не было взрослых. Не было среди них и подростков. Только маленькие, загорелые дети, похоже, полностью предоставленные сами себе.

Вдруг взгляд его остановился на белом валуне. На нем, в стороне от других детей, глядя прямо на Эдди, стояла стройная, тоненькая девочка. Она махала ему обеими руками, подзывая к себе. Эдди заколебался. Девочка улыбнулась. Снова помахала ему и кивнула, точно поясняя: «Да, да, именно ты».

Эдди опустил пониже палку, чтобы легче было спуститься с насыпи. Поскользнулся, больное колено согнулось, и он не смог удержаться на ногах. Но, еще не успев упасть, он почувствовал, как сзади налетел порыв ветра и, выпрямив его и поставив снова на ноги, подтолкнул вперед. И вот он уже как ни в чем не бывало стоял перед маленькой девочкой.

Сегодня у Эдди день рождения

Ему пятьдесят один. Суббота. Это его первый день рождения без Маргарет. Он наливает в бумажный стаканчик кофе «Санка» и съедает два намазанных маргарином гренка. После несчастного случая с женой Эдди решил навсегда распрощаться с празднованием своего дня рождения, уверяя себя: «И зачем я должен напоминать себе о том дне?» Маргарет всегда настаивала на том, чтобы устраивать праздник. Она пекла торт. Приглашала друзей. И каждый раз покупала кулечек с помадкой и перевязывала его ленточкой. «Нельзя отказываться от своего дня рождения», – говорила она.

Теперь же, когда ее не стало, Эдди старается делать вид, что никакого дня рождения нет. На работе он привязывается на изгибе «американских горок» и висит в вышине в полном одиночестве, точно скалолаз. А вечером идет домой и смотрит телевизор. И рано ложится спать. Ни торта. Ни гостей. Если чувствуешь себя как обычно, совсем не трудно и вести себя как обычно. Серый цвет капитуляции становится его повседневным цветом.


Эдди сегодня шестьдесят. Среда. Он приходит в мастерскую пораньше. Открывает пакет с завтраком и отщипывает от бутерброда кусок вареной колбасы. Насаживает его на крючок, забрасывает леску в «рыбную щель». Смотрит, как наживка всплывает, а затем исчезает, поглощенная океаном.


Эдди шестьдесят восемь. Суббота. Эдди раскладывает на полке лекарства. Звонит телефон. Это его брат Джо из Флориды. Джо поздравляет его с днем рождения. Джо рассказывает о своем внуке. Джо говорит о своей новой квартире. Эдди отвечает ему «угу», повторяя это «угу» по крайней мере раз пятьдесят.

Эдди семьдесят пять. Понедельник. Эдди надевает очки и проверяет отчеты о техосмотрах. Замечает, что прошлым вечером кто-то пропустил смену, и на аттракционе «Червяк-вьюнок» не проверены тормоза. Эдди вздыхает, снимает со стены табличку «ВРЕМЕННО ЗАКРЫТО НА ТЕХОСМОТР» и несет по променаду к входу в «Червяка-вьюнка», где самолично проверяет тормоза.


Эдди восемьдесят два. Вторник. Возле входа в парк останавливается такси. Эдди пролезает на переднее сиденье, втаскивая за собой свою палку.

– Большинству нравится на заднем, – говорит таксист.

– Но ты не против? – спрашивает Эдди.

Таксист пожимает плечами:

– Нет, не против.

Эдди смотрит прямо перед собой. Не станет же он объяснять таксисту, что на переднем сиденье кажется, будто сам ведешь машину, а он уже два года как не водит, с тех пор, как у него забрали права.

Такси привозит Эдди на кладбище. Он идет на могилу матери, на могилу брата, на несколько секунд останавливается возле могилы отца. И как всегда, напоследок оставляет могилу жены. Он опирается на палку, смотрит на могильный камень и думает, думает о многом. Например, о помадке. Эдди думает, что теперь от помадки у него бы выпали последние зубы, и все же он ни за что бы от нее не отказался, только бы рядом была Маргарет.

Последний урок

Маленькая девочка, явно родом из Азии, была лет пяти-шести, с нежной, цвета корицы, кожей, с темно-сливовыми волосами, с маленьким плоским носом, полными губами, растягивавшимися в веселую улыбку и обнажавшими щербинки в зубах, и совершенно поразительными, темными, как тюленья кожа, глазами с белым, величиной с булавочную головку, пятнышком на месте зрачка. Она улыбалась и радостно махала рукой, пока Эдди не подошел к ней совсем близко, и тогда она представилась.

– Тала, – произнесла она, прижимая ладони к груди.

– Тала, – повторил за ней Эдди.

Она улыбнулась ему так, словно начинала игру. Она указала пальцем на свою мокрую от речной воды, свободно ниспадавшую с плеч вышитую блузку.

– Баро, – сказала она.

– Баро.

Она дотронулась до тканого полотна, обернутого вокруг ее тела и ног.

– Сайа, – сказала она.

– Сайа.

Затем очередь дошла до ее сандалий на деревянной подошве – бакъя, потом до переливчатых ракушек у ее ног – капиз и расстеленного перед ней, плетенного из бамбука коврика баниг. Она жестом пригласила Эдди сесть на коврик и села сама, поджав под себя ноги.

Похоже, никто из детей, кроме девочки, не замечал его. Дети катались по траве, плескались в воде, собирали морские камушки. Эдди увидел, как один мальчуган натирал камушком тело другому: водил камушком по спине, вдоль боков.

– Моет его, – сказала девочка. – Как раньше делали наши инас.

– Инас? – переспросил Эдди.

– Мамы, – пояснила она.

В своей жизни Эдди имел дело со многими детьми, но впервые встретил ребенка, не испытывавшего ни малейшего стеснения перед взрослыми.

Интересно, подумал Эдди, эта девочка и остальные дети выбрали этот райский берег сами или, из-за краткости их воспоминаний, это безмятежное место было выбрано за них?

Девочка указала на карман рубашки Эдди. Он опустил глаза и увидел ершики для чистки курительных трубок.

– Это? – спросил Эдди. Он вынул их из кармана и принялся сгибать, так, как когда-то на пирсе. Девочка приподнялась, чтобы посмотреть, как он это делает. Руки его задрожали.

– Видишь? Это… – Эдди закончил последний виток, – собака.

Девочка взяла игрушку и улыбнулась – таких улыбок Эдди видел на своем веку, наверное, с тысячу.

– Нравится? – спросил Эдди.

– Ты меня жег, – сказала девочка.


У Эдди свело челюсть.

– Что ты сказала?

– Ты жег меня. Ты делал мне огонь.

Она сказала это без всякого выражения, точно ребенок, выучивший урок.

– Моя ина говорит: жди в чипа. Моя ина говорит: прячься.

Эдди снова заговорил, но тише и медленнее, подбирая каждое слово:

– От чего… ты пряталась, девочка?

Она покрутила в руках собачку и опустила ее в воду.

– Сандэлонг, – сказала она.

– Сандэлонг?

Девочка подняла глаза.

– Солдат.

Слово это точно проткнуло его ножом. В мозгу его один за другим замелькали образы. Солдаты. Взрывы. Мортон. Смитти. Капитан. Зажигательные бомбы.

– Тала… – прошептал он.

– Тала, – повторила она, улыбаясь звучанию своего имени.

– Почему ты здесь, на небесах?

Она опустила игрушку.

– Ты жег меня. Ты делал мне огонь.

В глазах у Эдди потемнело. К вискам прилила кровь. Ему стало трудно дышать.

– Ты была на Филиппинах… тень… в лачуге…

– Нипа. Ина говорит там тихо. Жди ее. Там тихо, хорошо. Потом шум. Большой огонь. Ты жег меня. Там нехорошо.

Эдди сглотнул. Руки его задрожали. Он заглянул в ее глубокие черные глаза и попытался улыбнуться, как будто улыбка была лекарством, которое сейчас было необходимо девочке. Она улыбнулась ему в ответ. И тут Эдди не выдержал. Он закрыл лицо ладонями. Грудь и плечи его затряслись от рыданий. Завеса тьмы, висевшая над ним все прошлые годы, наконец приоткрылась… Это дитя, что теперь перед ним… плоть и кровь… эта милая девочка… он убил ее, сжег дотла… те ночные кошмары… он заслужил их, все до единого. Он же там что-то видел! Тень, метнувшуюся в пламени! Девочка погибла от его руки! Слезы хлынули меж пальцев, и Эдди почувствовал, что душа его разрывается на части.

Эдди застонал, и из его груди, из самого нутра вдруг вырвался такой вопль, какого он никогда в жизни не слышал. Вопль этот, сотрясая туманный воздух небес, пронесся по речным волнам. Тело Эдди сотрясалось в конвульсиях, голова дико моталась из стороны в сторону, пока вопль не сменился – в захлебывающемся дыхании – напоминавшими молитву волнами признания:

– Я убил тебя, Я УБИЛ ТЕБЯ, – а потом шепотом: – Прости меня. – И еще: – ПРОСТИ МЕНЯ, О БОЖЕ… – И наконец: – Что я наделал? ЧТО Я НАДЕЛАЛ?…

Эдди плакал до тех пор, пока рыдания не перешли в дрожь. И тогда он стал медленно раскачиваться из стороны в сторону, а потом опустился на колени перед маленькой темноволосой девочкой, игравшей на берегу реки со своим проволочным зверьком.


Когда наконец его боль утихла, Эдди почувствовал, что кто-то легонько хлопает его по плечу. Он обернулся и увидел Талу – в руке она держала камень.

– Ты мой меня, – сказала она. Девочка ступила в воду и повернулась спиной к Эдди. А затем задрала баро и натянула себе на голову.

Эдди отпрянул в ужасе. Спина девочки была в страшных ожогах: тельце и узкие плечи все обуглены и в волдырях. Она обернулась к нему, и он увидел, что ее милое, невинное личико теперь покрыто уродливыми шрамами, губы кривятся от боли и только один глаз зрячий. На обгоревшей, покрытой струпьями голове клоками торчали уцелевшие волосы.

– Ты мой меня, – повторила она, протягивая ему камень.

Эдди силой заставил себя войти в воду. Взял камень. Руки его дрожали.

– Я не знаю как… – пробормотал он едва слышно. – У меня никогда не было детей…

Девочка подняла свою обуглившуюся руку. Эдди осторожно взял ее в свою, медленно повел камнем от кисти к плечу и вдруг заметил, что шрамы на руке побледнели. Он потер сильнее, и шрамы исчезли. Эдди стал тереть быстрее и быстрее, пока на месте обгорелой кожи не появилась чистая, обновленная. Эдди перевернул камень другой стороной и принялся тереть тощую спинку девочки, узенькие плечи, тонкую шею и, наконец, щеки и лоб.

Тала положила голову ему на грудь и закрыла глаза – точно задремала. Эдди нежно провел камнем вокруг ее век, а потом по искривленным болью губам и струпьям на голове, пока на ней не появились сливового цвета волосы, а лицо не стало таким, каким было, когда они встретились.

Девочка открыла глаза, и белки ее сверкнули.

– Я пять, – прошептала она.

Эдди опустил камень и, задыхаясь, с дрожью в голосе спросил:

– Пять? Э-э… Тебе пять лет?

Девочка замотала головой. И показала Эдди пять пальцев. А потом ткнула Эдди в грудь, точно говоря: «Я для тебя пять. Твой пятый человек».

Подул теплый, легкий ветер. У Эдди по щеке покатилась слеза. Тала засмотрелась на нее, как засматривается ребенок на жука в траве. А потом заговорила, глядя в сторону.

– Почему грустный? – спросила она.

– Почему я грустный? – шепотом повторил Эдди. – Здесь?

Девочка указала вниз:

– Там.

Из груди Эдди вырвалось рыдание, последнее рыдание. Казалось, внутри у него теперь была полная пустота. Все барьеры между ним и девочкой рухнули: он не мог больше говорить с ней как взрослый с ребенком. И он сказал ей то, что уже сказал Маргарет, Руби, капитану, Синему Человеку, а главное – себе самому:

– Мне грустно, потому что я ничего в своей жизни не сделал. Я был полным ничтожеством. Я ничего не достиг. Я ничего в жизни не понимал. Мне казалось, что на земле для меня не было места.

Тала вынула проволочную собачку из воды.

– Было место, – сказала она.

– Где? На «Пирсе Руби»?

Девочка кивнула.

– Чинить аттракционы? В этом была моя жизнь? – Эдди шумно вздохнул. – Почему?

Тала покачала головой, точно говоря: разве это и так не понятно?

– Дети, – сказала она. – Ты делал им неопасно. Ты делал мне хорошо.

Она потерла собачку о его рубашку.

– Это было твое место, – сказала Тала, дотронулась до нашивки на его рубашке и, тихонько засмеявшись, добавила: – «Эдди Техо-слу-живане».


Эдди вступил в стремительно несущийся поток. Вокруг него, на дне, тут и там мелькали камни, соприкасаясь один с другим, словно истории его жизни. Он почувствовал, что тело его постепенно тает и растворяется, и что осталось ему совсем недолго, и что с ним теперь происходит то самое, что и должно произойти после того, как он встретил всех пятерых, предназначенных ему на небесах.

– Тала, – прошептал он.

Тала подняла на него взгляд.

– Та маленькая девочка на пирсе… Ты про нее знаешь?

Тала уставилась на свои ногти. А потом утвердительно кивнула.

– Я спас ее? Я ее оттуда вытащил?

Тала замотала головой:

– Не тащил.

Эдди содрогнулся. Голова его упала на грудь. Так вот оно что. Такой вот конец.

– Толкнул, – сказала Тала.

Эдди удивленно поднял глаза:

– Толкнул?

– Толкнул ее ноги. Не тащил. Толкнул. Большая штука упала. Делал ей неопасно.

Эдди недоверчиво зажмурился.

– Я же помню ее руки, – сказал он. – Это все, что я помню. Не мог я ее толкнуть. Я чувствовал в руках ее руки.

Тала улыбнулась, зачерпнула речной воды и вложила свои маленькие пальчики в большую ладонь Эдди. И он мгновенно осознал, что прежде уже держал эту руку.

– Не ее руки, – сказала Тала. – Мои руки. Я несет тебя на небо. Чтобы тебе неопасно.


И тут вода в реке вдруг поднялась, доходя Эдди сначала до пояса, потом до груди и до плеч. Не успел он еще раз вдохнуть, как детский гам над его головой смолк, и он целиком погрузился в сильное, но бесшумное течение. Эдди по-прежнему чувствовал руку Талы в своей, но тело его словно отделилось от души, плоть его точно смывалась с кости и уносилась речным потоком вместе со всей его болью и усталостью, с каждым его шрамом, с каждой его раной, с каждым мучительным воспоминанием.

Эдди теперь был не более чем лист в потоке воды, и девочка бережно несла его сквозь тени и свет, сквозь всевозможные оттенки цветов: синие, слоновой кости, лимонные, черные, – и оттенки эти, как догадался Эдди, воплощали его эмоции. Девочка пронесла его сквозь сокрушительные волны огромного серого океана, и он вдруг окунулся в ярчайший свет, сиявший над невообразимой сценой.

Перед ним был пирс, усеянный тысячами людей: мужчинами, женщинами, отцами, матерями, детьми – множеством детей, – детьми из прошлого и настоящего, детьми, еще не родившимися; в бейсбольных кепках и шортах, бок о бок друг с другом, рука в руке, детьми, сидевшими на плечах и на коленях взрослых. Люди заполняли весь променад, все деревянные платформы и все аттракционы. И все они были там или могли быть там только благодаря той простой работе, которую Эдди делал всю свою жизнь, благодаря тому, что он предотвращал несчастные случаи, благодаря тому, что аттракционы были безопасны. И хотя губы этих людей не шевелились, Эдди слышал их голоса, столько голосов, сколько и вообразить было невозможно, и в душе его наконец-то воцарился покой – покой, какого он никогда прежде не ощущал. Тала больше не держала его за руку, и он летел над песком, над променадом, над палатками, над шпилями центральной аллеи к самому верху огромного белого колеса обозрения, где в слегка покачивающейся кабинке сидела женщина в желтом платье, его жена Маргарет, в ожидании протягивая к нему руки. Он потянулся к ней, она улыбнулась, и голоса вдруг слились в одну-единственную фразу, посланную Богом:

Наш дом.

Эпилог

Через три дня после несчастного случая парк «Пирс Руби» снова открылся. Газеты целую неделю печатали заметки о смерти Эдди, а потом переключились на истории о смертях других людей.

Аттракцион «Свободный полет Фреда» закрыли до конца сезона, а в следующем году снова открыли, но уже под новым названием: «Дьявольский спуск». Прокатиться на нем для подростков означало продемонстрировать смелость, так что на аттракционе от посетителей не было отбою, и хозяев парка это очень радовало.

Квартиру Эдди, ту, в которой он вырос, сдали внаем новому жильцу, и тот вставил в кухонное окно освинцованное стекло, чтобы не видно было больше старую карусель. Домингес согласился занять рабочее место Эдди. А те немногие пожитки, что от него остались, он сложил в сундук, где хранилось все, что было связано с «Пирсом Руби», включая фотографии самого первого входа в парк.

Тот парень, чей ключ перерезал кабель, Ники, вернувшись из парка, заказал себе новый ключ, а через четыре месяца продал свою машину. Ники часто наведывался в парк и без конца хвастался приятелям, что женщина, в честь которой был в свое время назван парк, его прабабушка.

Одно время года сменялось другим. И когда занятия в школах заканчивались и дни становились длинными, в парк развлечений, на берег громадного серого океана снова и снова приходили толпы народа, не такие огромные, как в тематические парки, но все-таки толпы. Стоило начаться лету, и у людей поднималось настроение, песня прибоя манила их на берег океана, и они спешили на карусели и к колесу обозрения, к сладким прохладительным напиткам и сахарной вате.

На «Пирсе Руби» выстраивались очереди – точь-в-точь такие же, как в любом другом месте. И пятеро людей с их воспоминаниями ждали маленькую девочку Эми или Энни, ждали пока она вырастет, полюбит, состарится и умрет и наконец получит ответы на мучившие ее вопросы – почему и для чего она жила. И в этой очереди теперь стоял поросший щетиной кривоносый старик в льняной кепке. Он ждал ее на эстраде под названием «Звездная пыль», чтобы поделиться с ней тайной небес: каждый из нас влияет на того, кто рядом, а тот, в свою очередь, на того, кто рядом с ним, и потому весь мир полон историй, а все они лишь фрагменты одной истории, одной-единственной.


home | my bookshelf | | Пятеро, что ждут тебя на небесах |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 125
Средний рейтинг 4.9 из 5



Оцените эту книгу